- Зарядили неаккуратно.
Ничего! У вас там еще есть капсюль.
Поправьте, я подожду.
Он стоял пред нею в двух шагах, ждал и смотрел на нее с дикою решимостью, воспаленно-страстным, тяжелым взглядом.
Дуня поняла, что он скорее умрет, чем отпустит ее. " И... и уж, конечно, она убьет его теперь, в двух шагах!.."
Вдруг она отбросила револьвер.
- Бросила! - с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух.
Что-то как бы разом отошло у него от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту.
Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во всей силе определить.
Он подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию.
Она не сопротивлялась, но, вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами.
Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он не мог.
- Отпусти меня! - умоляя сказала Дуня.
Свидригайлов вздрогнул: это ты было уже как-то не так проговорено, как давешнее.
- Так не любишь? - тихо спросил он.
Дуня отрицательно повела головой.
- И... не можешь?..
Никогда? - с отчаянием прошептал он.
- Никогда! - прошептала Дуня.
Прошло мгновение ужасной, немой борьбы в душе Свидригайлова.
Невыразимым взглядом глядел он на нее.
Вдруг он отнял руку, отвернулся, быстро отошел к окну и стал пред ним.
Прошло еще мгновение.
- Вот ключ! (Он вынул его из левого кармана пальто и положил сзади себя на стол, не глядя и не оборачиваясь к Дуне.) Берите; уходите скорей!..
Он упорно смотрел в окно.
Дуня подошла к столу взять ключ.
- Скорей!
Скорей! - повторил Свидригайлов, все еще не двигаясь и не оборачиваясь.
Но в этом "скорей", видно, прозвучала какая-то страшная нотка.
Дуня поняла ее, схватила ключ, бросилась к дверям, быстро отомкнула их и вырвалась из комнаты.
Чрез минуту, как безумная, не помня себя, выбежала она на канаву и побежала по направлению к -му мосту.
Свидригайлов простоял еще у окна минуты три; наконец медленно обернулся, осмотрелся кругом и тихо провел ладонью по лбу.
Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния.
Кровь, уже засыхавшая, запачкала ему ладонь; он посмотрел на кровь со злобою; затем намочил полотенце и вымыл себе висок.
Револьвер, отброшенный Дуней и отлетевший к дверям, вдруг попался ему на глаза.
Он поднял и осмотрел его.
Это был маленький, карманный трехударный револьвер, старого устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль.
Один раз можно было выстрелить.
Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел.
VI
Весь этот вечер до десяти часов он провел по разным трактирам и клоакам, переходя из одного в другой.
Отыскалась где-то и Катя, которая опять пела другую лакейскую песню о том, как кто-то, "подлец и тиран",
Начал Катю целовать.
Свидригайлов поил и Катю, и шарманщика, и песенников, и лакеев, и двух каких-то писаришек.
С этими писаришками он связался, собственно, потому, что оба они были с кривыми носами: у одного нос шел криво вправо, а у другого влево.
Это поразило Свидригайлова. Они увлекли его, наконец, в какой-то увеселительный сад, где он заплатил за них и за вход.
В этом саду была одна тоненькая, трехлетняя елка и три кустика. Кроме того, выстроен был "вокзал", в сущности распивочная, но там можно было получить и чай, да сверх того стояли несколько зеленых столиков и стульев.
Хор скверных песенников и какой-то пьяный мюнхенский немец вроде паяца, с красным носом, но отчего-то чрезвычайно унылый, увеселяли публику.
Писаришки поссорились с какими-то другими писаришками и затеяли было драку.
Свидригайлов выбран был ими судьей.