- Ничего ничего!
Оборванец удалился, совершенно разочарованный.
"Хорошее, должно быть, место, - подумал Свидригайлов, - как это я не знал.
Я тоже, вероятно, имею вид возвращающегося откуда-нибудь и кафешантана, но уже имевшего дорогой историю.
А любопытно, однако ж, кто здесь останавливается и ночует?"
Он зажег свечу и осмотрел нумер подробнее.
Это была клетушка до того маленькая, что даже почти не под рост Свидригайлову, в одно окно; постель очень грязная, простой крашеный стол и стул занимали почти все пространство.
Стены имели вид как бы сколоченных из досок с обшарканными обоями, до того уже пыльными и изодранными, что цвет их (желтый) угадать еще можно было, но рисунка уже нельзя было распознать никакого.
Одна часть стены и потолка была срезана накось, как обыкновенно в мансардах, но тут над этим косяком шла лестница.
Свидригайлов поставил свечу, сел на кровать и задумался.
Но странный и беспрерывный шепот, иногда подымавшийся чуть не до крику, в соседней клетушке, обратил наконец его внимание.
Этот шепот не переставал с того времени, как он вошел.
Он прислушался: кто-то ругал и чуть ли не со слезами укорял другого, но слышался один только голос.
Свидригайлов встал, заслонил рукою свечку, и на стене тотчас же блеснула щелочка; он подошел и стал смотреть.
В нумере, несколько большем, чем его собственный, было двое посетителей.
Один из них без сюртука, с чрезвычайно курчавою головой и с красным, воспаленным лицом, стоял в ораторской позе, раздвинув ноги, чтоб удержать равновесие, и, ударяя себя рукой в грудь, патетически укорял другого в том, что тот нищий и что даже чина на себе не имеет, что он вытащил его из грязи и что когда хочет, тогда и может выгнать его, и что все это видит один только перст всевышнего.
Укоряемый друг сидел на стуле и имел вид человека, чрезвычайно желающего чихнуть, но которому это никак не удается.
Он изредка, бараньим и мутным взглядом, глядел на оратора, но, очевидно, не имел никакого понятия, о чем идет речь, и вряд ли что-нибудь даже и слышал.
На столе догорала свеча, стоял почти пустой графин водки, рюмки, хлеб, стаканы, огурцы и посуда с давно уже выпитым чаем.
Осмотрев внимательно эту картину, Свидригайлов безучастно отошел от щелочки и сел опять на кровать.
Оборванец, воротившийся с чаем и с телятиной, не мог удержаться, чтобы не спросить еще раз: "не надо ли еще чего-нибудь?", и, выслушав опять ответ отрицательный, удалился окончательно.
Свидригайлов набросился на чай, чтобы согреться, и выпил стакан, но съесть не мог ни куска, за совершенною потерей аппетита.
В нем, видимо, начиналась лихорадка. Он снял с себя пальто, жакетку, закутался в одеяло и лег на постель.
Ему было досадно: "все бы лучше на этот раз быть здоровым", - подумал он и усмехнулся.
В комнате было душно, свечка горела тускло, на дворе шумел ветер, где-то в углу скребла мышь, да и во всей комнате будто пахло мышами и чем-то кожаным.
Он лежал и словно грезил: мысль сменялась мыслью.
Казалось, ему очень бы хотелось хоть к чему-нибудь особенно прицепиться воображением.
"Это под окном, должно быть, какой-нибудь сад, - подумал он, - шумят деревья; как я не люблю шум деревьев ночью, в бурю и в темноту, скверное ощущение!"
И он вспомнил, как, проходя давеча мимо Петровского парка, с отвращением даже подумал о нем.
Тут вспомнил кстати и о -кове мосте, и о Малой Неве, и ему опять как бы стало холодно, как давеча, когда он стоял над водой.
"Никогда в жизнь мою не любил я воды, даже в пейзажах, - подумал он вновь и вдруг опять усмехнулся на одну странную мысль: - ведь вот, кажется, теперь бы должно быть все равно насчет всей этой эстетики и комфорта, а тут-то именно и разборчив стал, точно зверь, который непременно место себе выбирает... в подобном же случае.
Именно поворотить бы давеча на Петровский!
Небось темно показалось, холодно, хе! хе!
Чуть ли не ощущений приятных понадобилось!..
Кстати, зачем я свечку не затушу? (Он задул ее.) У соседей улеглись, - подумал он, не видя света в давешней щелочке.
- Ведь вот, Марфа Петровна, вот бы теперь вам и пожаловать, и темно, и место пригодное, и минута оригинальная.
А ведь вот именно теперь-то и не придете..."
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина.
"В самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников.
А шельма, однако ж, этот Раскольников!
Много на себе перетащил.
Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется!
Насчет этого пункта этот народ - подлецы.
Ну да черт с ним, как хочет, мне что".
Ему все не спалось.
Мало-помалу давешний образ Дунечки стал возникать пред ним, и вдруг дрожь прошла по его телу.
"Нет, это уж надо теперь бросить, - подумал он, очнувшись, - надо о чем-нибудь другом думать.
Странно и смешно: ни к кому я никогда не имел большой ненависти, даже мстить никогда особенно не желал, а ведь это дурной признак, дурной признак!
Спорить тоже не любил и не горячился - тоже дурной признак!
А сколько я ей давеча наобещал - фу, черт!