Она как будто и не испугалась Свидригайлова, но смотрела на него с тупым удивлением своими большими черными глазенками и изредка всхлипывала, как дети, которые долго плакали, но уже перестали и даже утешились, а между тем, нет-нет, и вдруг опять всхлипнут.
Личико девочки было бледное и изнуренное; она окостенела от холода, но "как же она попала сюда?
Значит, она здесь спряталась и не спала всю ночь".
Он стал ее расспрашивать.
Девочка вдруг оживилась и быстро-быстро залепетала ему что-то на своем детском языке. Тут было что-то про "мамасю" и что "мамася" плибьет", про какую-то чашку, которую "лязбиля" (разбила).
Девочка говорила не умолкая; кое-как можно было угадать из всех этих рассказов, что это нелюбимый ребенок, которого мать, какая-нибудь вечно пьяная кухарка, вероятно из здешней же гостиницы, заколотила и запугала; что девочка разбила мамашину чашку и что до того испугалась, что сбежала еще с вечера; долго, вероятно, скрывалась где-нибудь на дворе, под дождем, наконец пробралась сюда, спряталась за шкафом и просидела здесь в углу всю ночь, плача, дрожа от сырости, от темноты и от страха, что ее теперь больно за все это прибьют.
Он взял ее на руки, пошел к себе в нумер, посадил на кровать и стал раздевать.
Дырявые башмачонки ее, на босу ногу, были так мокры, как будто всю ночь пролежали в луже.
Раздев, он положил ее на постель, накрыл и закутал совсем с головой в одеяло.
Она тотчас заснула.
Кончив все, он опять угрюмо задумался.
"Вот еще вздумал связаться! - решил он вдруг с тяжелым и злобным ощущением.
- Какой вздор!"
В досаде взял он свечу, чтоб идти и отыскать во что бы то ни стало оборванца и поскорее уйти отсюда.
"Эх, девчонка!" - подумал он с проклятием, уже растворяя дверь, но вернулся еще раз посмотреть на девочку, спит ли она и как она спит?
Он осторожно приподнял одеяло.
Девочка спала крепким и блаженным сном. Она согрелась под одеялом, и краска уже разлилась по ее бледным щечкам.
Но странно: эта краска обозначалась как бы ярче и сильнее, чем мог быть обыкновенный детский румянец.
"Это лихорадочный румянец", - подумал Свидригайлов, это - точно румянец от вина, точно как будто ей дали выпить целый стакан.
Алые губки точно горят, пышут; но что это?
Ему вдруг показалось, что длинные черные ресницы ее как будто вздрагивают и мигают, как бы приподнимаются, и из-под них выглядывает лукавый, острый, какой-то недетски-подмигивающий глазок, точно девочка не спит и притворяется.
Да, так и есть: ее губки раздвигаются в улыбку; кончики губок вздрагивают, как бы еще сдерживаясь.
Но вот уже она совсем перестала сдерживаться; это уже смех, явный смех; что-то нахальное, вызывающее светится в этом совсем не детском лице; это разврат, это лицо камелии, нахальное лицо продажной камелии из француженок.
Вот, уже совсем не таясь, открываются оба глаза: они обводят его огненным и бесстыдным взглядом, они зовут его, смеются...
Что-то бесконечно безобразное и оскорбительное было в этом смехе, в этих глазах, во всей этой мерзости в лице ребенка.
"Как! пятилетняя!.. - прошептал в настоящем ужасе Свидригайлов, - это... что ж это такое?"
Но вот она уже совсем поворачивается к нему всем пылающим личиком, простирает руки...
"А, проклятая"! - вскричал в ужасе Свидригайлов, занося над ней руку...
Но в ту же минуту проснулся.
Он на той же постели, также закутанный в одеяло; свеча не зажжена, а уж в окнах белеет полный день.
"Кошемар во всю ночь!"
Он злобно приподнялся, чувствуя, что весь разбит; кости его болели.
На дворе совершенно густой туман и ничего разглядеть нельзя.
Час пятый в исходе; проспал!
Он встал и надел свою жакетку и пальто, еще сырые.
Нащупав в кармане револьвер, он вынул его и поправил капсюль; потом сел, вынул из кармана записную книжку и на заглавном, самом заметном листке, написал крупно несколько строк.
Перечитав их, он задумался, облокотясь на стол.
Револьвер и записная книжка лежали тут же, у локтя.
Проснувшиеся мухи лепились на нетронутую порцию телятины, стоявшую тут же на столе.
Он долго смотрел на них и, наконец, свободною правою рукой начал ловить одну муху.
Долго истощался он в усилиях, но никак не мог поймать.
Наконец, поймав себя на этом интересном занятии, очнулся, вздрогнул, встал и решительно пошел из комнаты.
Через минуту он был на улице.
Молочный, густой туман лежал над городом.
Свидригайлов пошел по скользкой, грязной деревянной мостовой, по направлению к Малой Неве.
Ему мерещились высоко поднявшаяся за ночь вода Малой Невы, Петровский остров, мокрые дорожки, мокрая трава, мокрые деревья и кусты и, наконец, тот самый куст...
С досадой стал он рассматривать дома, чтобы думать о чем-нибудь другом.
Ни прохожего, ни извозчика не встречалось по проспекту.
Уныло и грязно смотрели ярко-желтые деревянные домики с закрытыми ставнями.
Холод и сырость прохватывали все его тело, и его стало знобить.