Садись, голубчик, устал, должно быть, вижу.
Ах, как ты испачкался.
- Я под дождем вчера был, мамаша... - начал было Раскольников.
- Да нет же, нет! - вскинулась Пульхерия Александровна, перебивая его, - ты думал, я тебя так сейчас и допрашивать начну, по бабьей прежней привычке, не тревожься. Я ведь понимаю, все понимаю, теперь я уж выучилась по-здешнему и, право, сама вижу, что здесь умнее.
Я раз навсегда рассудила: где мне понимать твои соображения и требовать у тебя отчетов?
У тебя, может быть, и бог знает какие дела и планы в голове, или мысли там какие-нибудь зарождаются; так мне тебя и толкать под руку: об чем, дескать, думаешь?
Я вот... Ах господи! Да что же это я толкусь туда и сюда, как угорелая...
Я вот, Родя, твою статью в журнале читаю уже в третий раз, мне Дмитрий Прокофьич принес.
Так я и ахнула, как увидела: вот дура-то, думаю про себя, вот он чем занимается, вот и разгадка вещей!
У него, может, новые мысли в голове, на ту пору; он их обдумывает, я его мучаю и смущаю.
Читаю, друг мой, и, конечно, много не понимаю; да оно, впрочем, так и должно быть: где мне?
- Покажите-ка, мамаша.
Раскольников взял газетку и мельком взглянул на свою статью.
Как ни противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и язвительно-сладкое чувство, какое испытывает автор, в первый раз видящий себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались.
Это продолжалось одно мгновение.
Прочитав несколько строк, он нахмурился, и страшная тоска сжала его сердце.
Вся его душевная борьба последних месяцев напомнилась ему разом.
С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.
- Но только, Родя, как я ни глупа, но все-таки я могу судить, что ты весьма скоро будешь одним из первых людей, если не самым первым в нашем ученом мире.
И смели они про тебя думать, что ты помешался.
Ха-ха-ха! ты не знаешь - ведь они это думали!
Ах, низкие червяки, да где им понимать, что такое ум!
И ведь Дунечка тоже чуть не поверила - каково?
Покойник отец твой два раза отсылал в журналы - сначала стихи (у меня и тетрадка хранится, я тебе когда-нибудь покажу), а потом уж и целую повесть (я сама выпросила, чтоб он дал мне переписать), и уж как мы молились оба, чтобы приняли, - не приняли!
Я, Родя, дней шесть-семь назад убивалась, смотря на твое платье, как ты живешь, что ешь и в чем ходишь.
А теперь вижу, что опять-таки глупа была, потому захочешь, все теперь себе сразу достанешь, умом и талантом.
Это ты покамест, значит, не хочешь теперь и гораздо важнейшими делами занимаешься...
- Дуни дома нет, мамаша?
- Нету, Родя.
Очень часто ее дома не вижу, оставляет меня одну.
Дмитрий Прокофьич, спасибо ему, заходит со мной посидеть и все об тебе говорит.
Любит он тебя и уважает, мой друг.
Про сестру же не говорю, чтоб она уж так очень была ко мне непочтительна.
Я ведь не жалуюсь.
У ней свой характер, у меня свой; у ней свои тайны какие-то завелись; ну у меня тайн от вас нет никаких.
Конечно, я твердо уверена, что Дуня слишком умна и, кроме того, и меня и тебя любит... но уж не знаю, к чему все это приведет.
Вот ты меня осчастливил теперь, Родя, что зашел, а она-то вот и прогуляла; придет, я и скажу: а без тебя брат был, а ты где изволила время проводить?
Ты меня, Родя, очень-то и не балуй: можно тебе - зайди, нельзя - нечего делать, и так подожду.
Ведь я все-таки буду знать, что ты меня любишь, с меня и того довольно.
Буду вот твои сочинения читать, буду про тебя слышать ото всех, а нет-нет - и сам зайдешь проведать, чего ж лучше?
Ведь вот зашел же теперь, чтоб утешить мать, я ведь вижу...
Тут Пульхерия Александровна вдруг заплакала.
- Опять я!
Не гляди на меня, дуру!
Ах господи, да что ж я сижу, - вскричала она, срываясь с места, - ведь кофей есть, а я тебя и не потчую!
Вот ведь эгоизм-то старушечий что значит.
Сейчас, сейчас!
- Маменька, оставьте это, я сейчас пойду.
Я не для того пришел.
Пожалуйста, выслушайте меня.