Пульхерия Александровна робко подошла к нему.
- Маменька, что бы ни случилось, что бы вы обо мне ни услышали, что бы вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так, как теперь? - спросил он вдруг от полноты сердца, как бы не думая о своих словах и не взвешивая их.
- Родя, Родя, что с тобою?
Да как же ты об этом спрашивать можешь!
Да кто про тебя мне что-нибудь скажет?
Да я и не поверю никому, кто бы ко мне ни пришел, просто прогоню.
- Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, - продолжал он с тем же порывом, - я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда.
Вас я никогда не перестану любить...
Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и этим начать...
Пульхерия Александровна молча обнимала его, прижимала к своей груди и тихо плакала.
- Что с тобой, Родя, не знаю, - сказала она наконец, - думала я все это время, что мы просто надоедаем тебе, а теперь вижу по всему, что тебе великое горе готовится, оттого ты и тоскуешь.
Давно я уже предвижу это, Родя.
Прости меня, что об этом заговорила; все об этом думаю и по ночам не сплю.
Эту ночь и сестра твоя всю напролет в бреду пролежала и все о тебе вспоминала.
Расслушала я что-то, а ничего не поняла.
Все утро как перед казнью ходила, чего-то ждала, предчувствовала и вот дождалась!
Родя, Родя, куда же ты?
Едешь, что ли, куда-нибудь?
- Еду.
- Так я и думала!
Да ведь и я с тобой поехать могу, если тебе надо будет.
И Дуня; она тебя любит, она очень любит тебя, и Софья Семеновна, пожалуй, пусть с нами едет, если надо; видишь, я охотно ее вместо дочери даже возьму.
Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться... но... куда же ты... едешь?
- Прощай, маменька.
- Как! Сегодня же! - вскрикнула она, как бы теряя его навеки.
- Мне нельзя, мне пора, мне очень нужно...
- И мне нельзя с тобой?
- Нет, а вы станьте на колени и помолитесь за меня богу.
Ваша молитва, может, и дойдет.
- Дай же я перекрещу тебя, благословлю тебя!
Вот так, вот так.
О боже, что это мы делаем!
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине с матерью.
Как бы за все это ужасное время разом размягчилось его сердце.
Он упал пред нею, он ей ноги целовал, и оба, обнявшись, плакали.
И она не удивлялась и не расспрашивала на этот раз.
Она уже давно понимала, что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
- Родя, милый мой, первенец ты мой, - говорила она, рыдая, - вот ты теперь такой же, как был маленький, так же приходил ко мне, так же обнимал и целовал меня; еще когда мы с отцом жили и бедовали, ты утешал нас одним уже тем, что был с нами, а как я похоронила отца, - то сколько раз мы, обнявшись с тобой вот так, как теперь, на могилке его плакали.
А что я давно плачу, то это сердце материнское беду предузнало.
Я как только в первый раз увидела тебя тогда, вечером, помнишь, как мы только что приехали сюда, то все по твоему взгляду одному угадала, так сердце у меня тогда и дрогнуло, а сегодня как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно пришел час роковой.
Родя, Родя, ты ведь не сейчас едешь?
- Нет.
- Ты еще придешь?
- Да... приду.
- Родя, не сердись, я и расспрашивать не смею.
Знаю, что не смею, но так, два только словечка скажи мне, далеко куда ты едешь?
- Очень далеко.
- Что же там, служба какая, карьера, что ли, тебе?
- Что бог пошлет... помолитесь только за меня...
Раскольников пошел к дверям, но она ухватилась за него и отчаянным взглядом смотрела ему в глаза.