Лицо ее исказилось от ужаса.
- Довольно, маменька, - сказал Раскольников, глубоко раскаиваясь, что вздумал прийти.
- Не навек? Ведь еще не навек?
Ведь ты придешь, завтра придешь?
- Приду, приду, прощайте.
Он вырвался наконец.
Вечер был свежий, теплый и ясный; погода разгулялась еще с утра.
Раскольников шел в свою квартиру; он спешил.
Ему хотелось кончить все до заката солнца.
До тех же пор не хотелось бы с кем-нибудь повстречаться.
Поднимаясь в свою квартиру, он заметил, что Настасья, оторвавшись от самовара, пристально следит за ним и провожает его глазами.
"Уж нет ли кого у меня?" - подумал он.
Ему с отвращением померещился Порфирий.
Но, дойдя до своей комнаты и отворив ее, он увидел Дунечку.
Она сидела одна-одинешенька, в глубоком раздумье и, кажется, давно уже ждала его.
Он остановился на пороге.
Она привстала с дивана в испуге и выпрямилась пред ним.
Ее взгляд, неподвижно устремленный не него, изображал ужас и неутолимую скорбь.
И по одному этому взгляду он уже понял сразу, что ей все известно.
- Что же, мне входить к тебе или уйти? - спросил он недоверчиво.
- Я целый день сидела у Софьи Семеновны; мы ждали тебя обе.
Мы думали, что ты непременно туда зайдешь.
Раскольников вошел в комнату и в изнеможении сел на стул.
- Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хотелось хоть в эту-то минуту владеть собою вполне.
Он недоверчиво вскинул на нее глазами.
- Где же ты был всю ночь?
- Не помню хорошо; видишь, сестра, я окончательно хотел решиться и много раз ходил близ Невы; это я помню.
Я хотел там и покончить, но... я не решился... - прошептал он, опять недоверчиво взглядывая на Дуню.
- Слава богу!
А как мы боялись именно этого, я и Софья Семеновна!
Стало быть, ты в жизнь еще веруешь: слава богу, слава богу!
Раскольников горько усмехнулся.
- Я не веровал, а сейчас вместе с матерью, обнявшись, плакали; я не верую, а ее просил за себя молиться.
Это бог знает как делается, Дунечка, и я ничего в этом не понимаю.
- Ты у матери был?
Ты же ей и сказал? - в ужасе воскликнула Дуня.
- Неужели ты решился сказать?
- Нет, не сказал... словами; но она многое поняла.
Она слышала ночью, как ты бредила.
Я уверен, что она уже половину понимает.
Я, может быть, дурно сделал, что заходил.
Уж и не знаю, для чего я даже и заходил-то.
Я низкий человек, Дуня.
- Низкий человек, а на страданье готов идти!
Ведь ты идешь же?
- Иду.
Сейчас.
Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть же я и стыда теперь не убоюсь, - сказал он, забегая наперед.
- Это гордость, Дуня?
- Гордость, Родя.