Как будто огонь блеснул в его потухших глазах; ему точно приятно стало, что он еще горд.
- А ты не думаешь, сестра, что я просто струсил воды? - спросил он с безобразною усмешкой, заглядывая в ее лицо.
- О, Родя, полно! - горько воскликнула Дуня.
Минуты две продолжалось молчание.
Он сидел потупившись и смотрел в землю; Дунечка стояла на другом конце стола и с мучением смотрела на него.
Вдруг он встал:
- Поздно, пора.
Я сейчас иду предавать себя.
Но я не знаю, для чего я иду предавать себя.
Крупные слезы текли по щекам ее.
- Ты плачешь, сестра, а можешь ты протянуть мне руку?
- И ты сомневался в этом?
Она крепко обняла его.
- Разве ты, идучи на страдание, не смываешь уже вполовину свое преступление? - вскричала она, сжимая его в объятиях и целуя его.
- Преступление?
Какое преступление? - вскричал он вдруг, в каком-то внезапном бешенстве, - то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая из бедных сок высасывала, и это-то преступление?
Не думаю я о нем и смывать его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: "преступление, преступление!"
Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия, теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд!
Просто от низости и бездарности моей решаюсь, да разве еще из выгоды, как предлагал этот...
Порфирий!..
- Брат, брат, что ты это говоришь!
Но ведь ты кровь пролил! - в отчаянии вскричала Дуня.
- Которую все проливают, - подхватил он чуть не в исступлении, - которая льется и всегда лилась на свете, как водопад, которую льют, как шампанское, и за которую венчают в Капитолии и называют потом благодетелем человечества.
Да ты взгляни только пристальнее и разгляди!
Я сам хотел добра людям и сделал бы сотни, тысячи добрых дел вместо одной этой глупости, даже не глупости, а просто неловкости, так как вся эта мысль была вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче... (При неудаче все кажется глупо!) Этою глупостью я хотел только поставить себя в независимое положение, первый шаг сделать, достичь средств, и там все бы загладилось неизмеримою, сравнительно, пользой...
Но я, я и первого шага не выдержал, потому что я - подлец! Вот в чем все и дело!
И все-таки вашим взглядом не стану смотреть: если бы мне удалось, то меня бы увенчали, а теперь в капкан!
- Но ведь это не то, совсем не то!
Брат, что ты это говоришь!
- А! не та форма, не так эстетически хорошая форма!
Ну я решительно не понимаю: почему лупить в людей бомбами, правильною осадой, более почтенная форма?
Боязнь эстетики есть первый признак бессилия!..
Никогда, никогда яснее не сознавал я этого, как теперь, и более чем когда-нибудь не понимаю моего преступления!
Никогда, никогда не был я сильнее и убежденнее, чем теперь!..
Краска даже ударила в его бледное, изнуренное лицо. Но, проговаривая последнее восклицание, он нечаянно встретился взглядом с глазами Дуни, и столько, столько муки за себя встретил он в этом взгляде, что невольно опомнился.
Он почувствовал, что все-таки сделал несчастными этих двух бедных женщин. Все-таки он же причиной...
- Дуня, милая! Если я виновен, прости меня (хоть меня и нельзя простить, если я виновен).
Прощай!
Не будем спорить!
Пора, очень пора.
Не ходи за мной, умоляю тебя, мне еще надо зайти...
А поди теперь и тотчас же сядь подле матери.
Умоляю тебя об этом!
Это последняя, самая большая моя просьба к тебе.
Не отходи от нее все время; я оставил ее в тревоге, которую она вряд ли перенесет: она или умрет, или сойдет с ума.
Будь же с нею!
Разумихин будет при вас; я ему говорил...
Не плачь обо мне: я постараюсь быть и мужественным, и честным, всю жизнь, хоть я и убийца.
Может быть, ты услышишь когда-нибудь мое имя.
Я не осрамлю вас, увидишь; я еще докажу... теперь покамест до свиданья, - поспешил он заключить, опять заметив какое-то странное выражение в глазах Дуни при последних словах и обещаниях его.