У Раскольникова мелькнула об этом мысль, но он не спросил.
Действительно, он уже сам стал чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен.
Он испугался этого.
Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
- Что ты!
Ты куда?
Оставайся, оставайся!
Я один, - вскричал он в малодушной досаде и, почти озлобившись, пошел к дверям.
- И к чему тут целая свита! - бормотал он, выходя.
Соня осталась среди комнаты.
Он даже и не простился с ней, он уже забыл о ней; одно язвительное и бунтующее сомнение вскипело в душе его.
"Да так ли, так ли все это? - опять-таки подумал он, сходя с лестницы, - неужели нельзя еще остановиться и опять все переправить... и не ходить?"
Но он все-таки шел.
Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего себе задавать вопросы.
Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг.
В то же мгновение вдруг одна мысль ярко озарила его, - точно ждала, чтобы поразить его окончательно.
"Ну для чего, ну зачем я приходил к ней теперь?
Я ей сказал: за делом; за каким же делом?
Никакого совсем и не было дела!
Объявить, что иду; так что же? Экая надобность!
Люблю, что ли, я ее?
Ведь нет, нет? Ведь вот отогнал ее теперь, как собаку.
Крестов, что ли, мне в самом деле от нее понадобилось?
О, как низко упал я!
Нет, - мне слез ее надобно было, мне испуг ее видеть надобно было, смотреть, как сердце ее болит и терзается!
Надо было хоть обо что-нибудь зацепиться, помедлить, на человека посмотреть!
И я смел так на себя надеяться, так мечтать о себе, нищий я, ничтожный я, подлец, подлец!"
Он шел по набережной канавы, и недалеко уж оставалось ему.
Но дойдя до моста, он приостановился и вдруг повернул на мост, в сторону, и пошел на Сенную.
Он жадно осматривался направо и налево, всматривался с напряжением в каждый предмет и ни на чем не мог сосредоточить внимания; все выскользало.
"Вот чрез неделю, чрез месяц меня провезут куда-нибудь в этих арестантских каретах по этому мосту, как-то я тогда взгляну на эту канаву, - запомнить бы это? - мелькнуло у него в голове.
- Вот эта вывеска, как-то я тогда прочту эти самые буквы?
Вот тут написано:
"Таварищество", ну вот и запомнить это а, букву а, и посмотреть на нее чрез месяц, на это самое а: как-то я тогда посмотрю?
Что-то я тогда буду ощущать и думать?..
Боже, как это все должно быть низко, все эти мои теперешние... заботы!
Конечно, все это, должно быть, любопытно... в своем роде... (ха-ха-ха! об чем я думаю!) я ребенком делаюсь, я сам перед собою фанфароню; ну чего я стыжу себя?
Фу, как толкаются! Вот этот толстый - немец, должно быть, - что толкнул меня: ну, знает ли он, кого толкнул?
Баба с ребенком просит милостыню, любопытно, что она считает меня счастливее себя.
А что, вот бы и подать для курьезу.
Ба, пятак уцелел в кармане, откуда?
На, на... возьми, матушка!"
- Сохрани тебя бог! - послышался плачевный голос нищей.
Он вошел на Сенную.
Ему неприятно, очень неприятно было сталкиваться с народом, но он шел именно туда, где виднелось больше народу.
Он бы дал все на свете, чтоб остаться одному; но он сам чувствовал, что ни одной минуты не пробудет один.
В толпе безобразничал один пьяный: ему все хотелось плясать, но он все валился на сторону.
Его обступили.
Раскольников протиснулся сквозь толпу, несколько минут смотрел на пьяного и вдруг коротко и отрывисто захохотал.
Через минуту он уже забыл о нем, даже не видал его, хоть и смотрел на него.