Он отошел наконец, даже не помня, где он находится; но когда дошел до средины площади, с ним вдруг произошло одно движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего - с телом и мыслию.
Он вдруг вспомнил слова Сони:
"Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух:
"Я убийца!"". Он весь задрожал, припомнив это.
И до того уже задавила его безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного ощущения.
Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего.
Все разом в нем размягчилось, и хлынули слезы.
Как стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастием.
Он встал и поклонился в другой раз.
- Ишь нахлестался! - заметил подле него один парень.
Раздался смех.
- Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается, всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает, - прибавил какой-то пьяненький из мещан.
- Парнишка еще молодой! - ввернул третий.
- Из благородных! - заметил кто-то солидным голосом.
- Ноне не разберешь, кто благородный, кто нет.
Все эти отклики и разговоры сдержали Раскольникова, и слова "я убил", может быть, готовившиеся слететь у него с языка, замерли в нем.
Он спокойно, однако ж, вынес все эти крики и, не озираясь, пошел прямо чрез переулок по направлению к конторе.
Одно видение мелькнуло пред ним дорогой, но он не удивился ему; он уже предчувствовал, что так и должно быть.
В то время, когда он, на Сенной, поклонился до земли в другой раз, оборотившись влево, шагах в пятидесяти от себя, он увидел Соню.
Она пряталась от него за одним из деревянных бараков, стоявших на площади, стало быть, она сопровождала все его скорбное шествие!
Раскольников почувствовал и понял в эту минуту, раз навсегда, что Соня теперь с ним навеки и пойдет за ним хоть на край света, куда бы ему ни вышла судьба.
Все сердце его перевернулось... но - вот уж он и дошел до рокового места...
Он довольно бодро вошел во двор.
Надо было подняться в третий этаж.
"Покамест еще подымусь", - подумал он.
Вообще ему казалось, что до роковой минуты еще далеко, еще много времени остается, о многом еще можно передумать.
Опять тот же сор, те же скорлупы на винтообразной лестнице, опять двери квартир отворены настежь, опять те же кухни, из которых несет чад и вонь.
Раскольников с тех пор здесь не был.
Ноги его немели и подгибались, но шли.
Он остановился на мгновение, чтобы перевести дух, чтоб оправиться, чтобы войти человеком.
"А для чего? зачем? - подумал он вдруг, осмыслив свое движение.
- Если уж надо выпить эту чашу, то не все ли уж равно?
Чем гаже, тем лучше.
- В воображении его мелькнула в это мгновение фигура Ильи Петровича Пороха.
- Неужели в самом деле к нему?
А нельзя ли к другому?
Нельзя ли к Никодиму Фомичу?
Поворотить сейчас и пойти к самому надзирателю на квартиру?
По крайней мере, обойдется домашним образом...
Нет, нет!
К Пороху, к Пороху!
Пить, так пить все разом..."
Похолодев и чуть-чуть себя помня, отворил он дверь в контору.
На этот раз в ней было очень мало народу, стоял какой-то дворник и еще какой-то простолюдин.
Сторож и не выглядывал из своей перегородки.
Раскольников прошел в следующую комнату.
"Может, еще можно будет и не говорить", - мелькнуло в нем.
Тут одна какая-то личность из писцов, в приватном сюртуке, прилаживалась что-то писать у бюро.
В углу усаживался еще один писарь.