Экзамен, что ли, какой-то хочет держать, да ведь у нас только бы поговорить да пофанфаронить, тем экзамен и кончится.
Ведь это не то, что, например, вы али там господин Разумихин, ваш друг!
Ваша карьера - ученая часть, и вас уже не собьют неудачи!
Вам все эти красоты жизни, можно сказать, - nihil est, аскет, монах, отшельник!..
Для вас книга, перо за ухом, ученые исследования - вот где парит ваш дух!
Я сам отчасти... записки Ливингстона изволили читать?
- Нет.
- А я читал.
Нынче, впрочем, очень много нигилистов распространилось; ну да ведь оно и понятно; времена-то какие, я вас спрошу?
А впрочем, я с вами... ведь вы, уж конечно, не нигилист!
Отвечайте откровенно, откровенно!
- Н-нет...
- Нет, знаете, вы со мной откровенно, вы не стесняйтесь, как бы наедине сам себе!
Иное дело служба, иное дело... вы думали, я хотел сказать: дружба, нет-с, не угадали!
Не дружба, а чувство гражданина и человека, чувство гуманности и любви ко всевышнему.
Я могу быть и официальным лицом, и при должности, но гражданина и человека я всегда ощутить в себе обязан и дать отчет...
Вы вот изволили заговорить про Заметова.
Заметов, он соскандалит что-нибудь на французский манер в неприличном заведении, за стаканом шампанского или донского, - вот что такое ваш Заметов!
А я, может быть, так сказать, сгорел от преданности и высоких чувств и сверх того имею значение, чин, занимаю место!
Женат и имею детей. Исполняю долг гражданина и человека, а он кто, позвольте спросить?
Отношусь к вам, как к человеку, облагороженному образованием.
Вот еще этих повивальных бабок чрезмерно много распространяется.
Раскольников поднял вопросительно брови.
Слова Ильи Петровича, очевидно недавно вышедшего из-за стола, стучали и сыпались перед ним большею частью как пустые звуки.
Но часть их он все-таки кое-как понимал; он глядел вопросительно и не знал, чем все это кончится.
- Я говорю про этих стриженых девок, - продолжал словоохотливый Илья Петрович, - я прозвал их сам от себя повивальными бабками и нахожу, что прозвание совершенно удовлетворительно. Хе! хе!
Лезут в академию, учатся анатомии; ну, скажите, я вот заболею, ну позову ли я девицу лечить себя?
Хе! хе!
Илья Петрович хохотал, вполне довольный своими остротами.
- Оно, положим, жажда к просвещению неумеренная; но ведь просветился, и довольно.
Зачем же злоупотреблять?
Зачем же оскорблять благородные личности, как делает негодяй Заметов?
Зачем он меня оскорбил, я вас спрошу?
Вот еще сколько этих самоубийств распространилось, - так это вы представить не можете.
Все это проживает последние деньги и убивает самого себя. Девчонки, мальчишки, старцы...
Вот еще сегодня утром сообщено о каком-то недавно приехавшем господине.
Нил Павлыч, а Нил Павлыч! как его, джентльмена-то, о котором сообщили давеча, застрелился-то на Петербургской?
- Свидригайлов, - сипло и безучастно ответил кто-то из другой комнаты.
Раскольников вздрогнул.
- Свидригайлов!
Свидригайлов застрелился! - вскричал он.
- Как! Вы знаете Свидригайлова?
- Да... знаю...
Он недавно приехал...
- Ну да, недавно приехал, жены лишился, человек поведения забубенного, и вдруг застрелился, и так скандально, что представить нельзя... оставил в своей записной книжке несколько слов, что он умирает в здравом рассудке и просит никого не винить в его смерти.
Этот деньги, говорят, имел.
Вы как же изволите знать?
- Я... знаком... моя сестра жила у них в доме гувернанткой...
- Ба, ба, ба...
Да вы нам, стало быть, можете о нем сообщить.