В остроге, в окружающей его среде, он, конечно, многого не замечал, да и не хотел совсем замечать.
Он жил, как-то опустив глаза: ему омерзительно и невыносимо было смотреть.
Но под конец многое стало удивлять его, и он, как-то поневоле, стал замечать то, чего прежде и не подозревал.
Вообще же и наиболее стала удивлять его та страшная, та непроходимая пропасть, которая лежала между ним и всем этим людом.
Казалось, он и они были разных наций. Он и они смотрели друг на друга недоверчиво и неприязненно.
Он знал и понимал общие причины такого разъединения; но никогда не допускал он прежде, чтоб эти причины были на самом деле так глубоки и сильны.
В остроге были тоже ссыльные поляки, политические преступники.
Те просто считали весь этот люд за невежд и холопов и презирали их свысока; но Раскольников не мог так смотреть: он ясно видел, что эти невежды во многом гораздо умнее этих самых поляков.
Были тут и русские, тоже слишком презиравшие этот народ, - один бывший офицер и два семинариста; Раскольников ясно замечал и их ошибку.
Его же самого не любили и избегали все. Его даже стали под конец ненавидеть - почему? Он не знал того.
Презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением те, которые были гораздо его преступнее.
- Ты барин! - говорили ему.
- Тебе ли было с топором ходить; не барское вовсе дело.
На второй неделе великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой.
Он ходил в церковь молиться вместе с другими.
Из-за чего, он и сам не знал того, - произошла однажды ссора; все разом напали на него с остервенением.
- Ты безбожник!
Ты в бога не веруешь! - кричали ему.
- Убить тебя надо.
Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его, как безбожника; он молчал и не возражал им.
Один каторжный бросился было на него в решительном исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча: бровь его не шевельнулась, ни одна черта его лица не дрогнула.
Конвойный успел вовремя стать между ним и убийцей - не то пролилась бы кровь.
Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили Соню?
Она у них не заискивала; встречали они ее редко, иногда только на работах, когда она приходила на одну минутку, чтобы повидать его.
А между тем все уже знали ее, знали и то, что она за ним последовала, знали, как она живет, где живет.
Денег она им не давала, особенных услуг не оказывала.
Раз только, на рождестве, принесла она на весь острог подаяние: пирогов и калачей.
Но мало-помалу между ними и Соней завязались некоторые более близкие отношения: она писала им письма к их родным и отправляла их на почту.
Их родственники и родственницы, приезжавшие в город, оставляли, по указанию их, в руках Сони вещи для них и даже деньги.
Жены их и любовницы знали ее и ходили к ней.
И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы, - все снимали шапки, все кланялись:
"Матушка, Софья Семеновна, мать ты наша, нежная, болезная!" - говорили эти грубые, клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию.
Она улыбалась и откланивалась, и все они любили, когда она им улыбалась.
Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить.
К ней даже ходили лечиться.
Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую.
Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и в бреду.
Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу.
Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных.
Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей.
Но эти существа были духи, одаренные умом и волей.
Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований.
Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали.
Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки.
Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать.
Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе.
Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга.
В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге.
Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие.
Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, - но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались.