Мне все эти ощущения знакомы, и статейку вашу я прочел как знакомую.
В бессонные ночи и в исступлении она замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным.
А опасен этот подавленный, гордый энтузиазм в молодежи!
Я тогда поглумился, а теперь вам скажу, что ужасно люблю вообще, то есть как любитель, эту первую, юную, горячую пробу пера.
Дым, туман, струна звенит в тумане.
Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная статья-с, да это хорошо-с.
Статейку вашу я прочел, да и отложил, и... как отложил ее тогда, да и подумал:
"Ну, с этим человеком так не пройдет!" Ну, так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было последующим!
Ах, господи! да разве я говорю что-нибудь? Разве я чтонибудь теперь утверждаю?
Я тогда только заметил.
Чего тут, думаю?
Тут ничего, то есть ровно ничего, и, может быть, в высшей степени ничего.
Да и увлекаться этак мне, следователю, совсем даже неприлично: у меня вон Миколка на руках, и уже с фактами, - там как хотите: а факты!
И тоже свою психологию подводит; им надо позаняться; потому тут дело жизни и смерти.
Для чего я вам теперь все это объясняю?
А чтобы вы знали и с вашим умом и сердцем не обвиняли меня за мое злобное тогдашнее поведение.
Не злобное-с, искренно говорюс, хе-хе!
Вы что думаете: я у вас тогда не был с обыском?
Был-с, был-с, хе-хе, был-с, когда вы вот здесь больной в постельке лежали. Не официально и не своим лицом, а был-с.
Да последнего волоска у вас, в квартире, было осмотрено, по первым даже следам; но - umsonst!
Думаю: теперь этот человек придет, сам придет, и очень скоро; коль виноват, так уж непременно придет.
Другой не придет, а этот придет.
А помните, как господин Разумихин начал вам проговариваться?
Это мы устроили с тем, чтобы вас взволновать, потому мы нарочно и пустили слух, чтоб он вам проговорился, а господин Разумихин такой человек, что негодования не выдержит.
Господину Заметову прежде всего ваш гнев и ваша открытая смелость в глаза бросилась: ну как это в трактире вдруг брякнуть:
"Я убил!"
Слишком смело-с, слишком дерзко-с, и если, думаю, он виноват, то это страшный боец!
Так тогда и подумал-с.
Жду-с!
Жду вас изо всех сил, а Заметова вы тогда просто придавили и... ведь в том-то и штука, что вся эта проклятая психология о двух концах!
Ну, так жду я вас, смотрю, а вас бог и дает - идете!
Так у меня и стукнуло сердце.
Эх!
Ну зачем вам было тогда приходить?
Смех-то, смех-то ваш, как вошли тогда, помните, ведь вот точно сквозь стекло я все тогда угадал, а не жди я вас таким особенным образом, и в смехе вашем ничего бы не заметил.
Вот оно что значит в настроении-то быть.
И господин Разумихин тогда, - ах! камень-то, камень-то, помните, камень-то, вот еще под которым вещи-то спрятаны?
Ну вот точно вижу его гденибудь там, в огороде, - в огороде ведь говорили вы, Заметову-то, а потом у меня-то, во второй раз?
А как начали мы тогда эту вашу статью перебирать, как стали вы излагать - так вот каждое-то слово ваше вдвойне принимаешь, точно другое под ним сидит!
Ну вот, Родион Романыч, таким-то вот образом я и дошел до последних столбов, да как стукнулся лбом, и опомнился. Нет, говорю, что это я!
Ведь если захотеть, то все это, говорю, до последней черты можно в другую сторону объяснить, даже еще натуральнее выйдет.
Мука-с!
"Нет, думаю, мне бы уж лучше черточку!.."
Да как услышал тогда про эти колокольчики, так весь даже так и замер, даже дрожь прохватила.
"Ну, думаю, вот она черточка и есть! Оно!"
Да уж и не рассуждал я тогда, просто не хотел. Тысячу бы рублей в ту минуту я дал, своих собственных, чтобы только на вас в свои глаза посмотреть: как вы тогда сто шагов с мещанинишкой рядом шли, после того как он вам "убийцу" в глаза сказал, и ничего у него, целых сто шагов, спросить не посмели!..
Ну, а холод-то этот в спинном мозгу? Колокольчики-то эти, в болезни-то, в полубреде-то?
Итак, Родион Романыч, что ж вам после того и удивляться, что я с вами тогда такие штуки шутил?
И зачем вы сами в ту самую минуту пришли?
Ведь и вас кто-то как будто подталкивал, ей-богу, а если бы не развел нас Миколка, то ... а Миколку-то тогда помните?