I
Раскольников приподнялся и сел на диване. Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих за руки и минуты две молча всматривался то в ту, то в другую.
Мать испугалась его взгляда.
В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания чувство, но в то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное.
Пульхерия Александровна заплакала.
Авдотья Романовна была бледна; рука ее дрожала в руке брата.
- Ступайте домой... с ним, - проговорил он прерывистым голосом, указывая на Разумихина, - до завтра; завтра все...
Давно вы приехали?
- Вечером, Родя, - отвечала Пульхерия Александровна, - поезд ужасно опоздал.
Но, Родя, я ни за что не уйду теперь от тебя!
Я ночую здесь подле...
- Не мучьте меня! - проговорил он, раздражительно махнув рукой.
- Я останусь при нем! - вскричал Разумихин, - ни на минуту его не покину, и к черту там всех моих, пусть на стены лезут!
Там у меня дядя президентом.
- Чем, чем я возблагодарю вас! - начала было Пульхерия Александровна, снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее:
- Я не могу, не могу, - раздражительно повторял он, - не мучьте!
Довольно, уйдите...
Не могу!..
- Пойдемте, маменька, хоть из комнаты выйдем на минуту, - шепнула испуганная Дуня, - мы его убиваем, это видно.
- Да неужели ж я и не погляжу на него, после трех-то лет! - заплакала Пульхерия Александровна.
- Постойте! - остановил он их снова, - вы все перебиваете, а у меня мысли мешаются...
Видели Лужина?
- Нет, Родя, но он уже знает о нашем приезде.
Мы слышали, Родя, что Петр Петрович был так добр, навестил тебя сегодня, - с некоторою робостию прибавила Пульхерия Александровна.
- Да... был так добр...
Дуня, я давеча Лужину сказал, что его с лестницы спущу, и прогнал его к черту...
- Родя, что ты!
Ты, верно... ты не хочешь сказать, - начала было в испуге Пульхерия Александровна, но остановилась, смотря на Дуню.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата и ждала дальше.
Обе уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько та могла понять и передать, и исстрадались в недоумении и ожидании.
- Дуня, - с усилием продолжал Раскольников, - я этого брака не желаю, а потому ты и должна, завтра же, при первом слове, Лужину отказать, чтоб и духу его не пахло.
- Боже мой! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Брат, подумай, что ты говоришь! - вспыльчиво начала было Авдотья Романовна, но тотчас же удержалась.
- Ты, может быть, теперь не в состоянии, ты устал, - кротко сказала она.
- В бреду?
Нет... Ты выходишь за Лужина для меня.
А я жертвы не принимаю.
И потому, к завтраму, напиши письмо... с отказом...
Утром дай мне прочесть, и конец!
- Я этого не могу сделать! - вскричала обиженная девушка. - По какому праву...
- Дунечка, ты тоже вспыльчива, перестань, завтра...
Разве ты не видишь... - перепугалась мать, бросаясь к Дуне.
- Ах, уйдемте уж лучше!
- Бредит! - закричал хмельной Разумихин, - а то как бы он смел!
Завтра вся эта дурь выскочит... А сегодня он действительно его выгнал.
Это так и было.
Ну, а тот рассердился...
Ораторствовал здесь, знания свои выставлял, да и ушел, хвост поджав...
- Так это правда? - вскричала Пульхерия Александровна.
- До завтра, брат, - с состраданием сказала Дуня, - пойдемте, маменька...