- Я только что проснулся и хотел было идти, да меня платье задержало; забыл вчера сказать ей...
Настасье... замыть эту кровь...
Только что теперь успел одеться.
- Кровь! какую кровь? - встревожилась Пульхерия Александровна.
- Это так... не беспокойтесь.
Это кровь оттого, что вчера, когда я шатался несколько в бреду, я наткнулся на одного раздавленного человека... чиновника одного...
- В бреду?
Но ведь ты все помнишь, - прервал Разумихин.
- Это правда, - как-то особенно заботливо ответил на это Раскольников, - помню все, до малейшей даже подробности, а вот поди: зачем я то делал, да туда ходил, да то говорил? уж и не могу хорошо объяснить.
- Слишком известный феномен, - ввязался Зосимов, - исполнение дела иногда мастерское, прехитрейшее, а управление поступками, начало поступков, расстроено и зависит от разных болезненных впечатлений. Похоже на сон.
"А ведь это, пожалуй, и хорошо, что он меня почти за сумасшедшего считает", - подумал Раскольников.
- Да ведь этак, пожалуй, и здоровые так же, - заметила Дунечка, с беспокойством смотря на Зосимова.
- Довольно верное замечание, - ответил тот, - в этом смысле действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что "больные" несколько больше нашего помешаны, потому тут необходимо различать черту.
А гармонического человека, это правда, совсем почти нет; на десятки, а может, и на многие сотни тысяч по одному встречается, да и то в довольно слабых экземплярах...
При слове "помешанный", неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на любимую тему Зосимова, все поморщились.
Раскольников сидел, как бы не обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах.
Он что-то продолжал соображать.
- Ну, так что ж этот раздавленный?
Я тебя перебил! - крикнул поскорей Разумихин.
- Что? - как бы проснулся тот, - да... ну и запачкался в крови, когда помогал его переносить в квартиру...
Кстати, маменька, я одну непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме.
Я вчера все деньги, которые вы мне прислали, отдал... его жене... на похороны.
Теперь вдова, чахоточная, жалкая женщина... трое маленьких сирот, голодные... в доме пусто... и еще одна дочь есть... Может быть, вы бы и сами отдали, кабы видели...
Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как вам самим эти деньги достались.
Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь, не то:
"Crevez chiens, si vous n'etes pas contents!" - Он рассмеялся.
- Так ли, Дуня?
- Нет, не так, - твердо ответила Дуня.
- Ба! да и ты... с намерениями!.. - пробормотал он, посмотрев на нее чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись.
- Я бы должен был это сообразить...
Что ж, и похвально; тебе же лучше... и дойдешь до такой черты, что не перешагнешь ее - несчастна будешь, а перешагнешь - может, еще несчастнее будешь...
А впрочем, все это вздор! - прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение.
- Я хотел только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, - заключил он резко и отрывисто.
- Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! - сказала обрадованная мать.
- Не будьте уверены, - ответил он, скривив рот в улыбку.
Последовало молчание.
Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
"А ведь точно они боятся меня", - думал сам про себя Раскольников, исподлобья глядя на мать и сестру.
Пульхерия Александровна, действительно, чем больше молчала, тем больше и робела.
"Заочно, кажется, так ведь любил их", - промелькнуло в его голове.
- Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! - вдруг выскочила Пульхерия Александровна.
- Какая это Марфа Петровна?
- Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова!
Я еще так много об ней писала тебе.
- А-а-а, да, помню...
Так умерла?
Ах, в самом деле? - вдруг встрепенулся он, точно проснувшись.
- Неужели умерла?
Отчего же? - Представь себе, скоропостижно! - заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, - и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день!
Вообрази, этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти.