Говорят, он ее ужасно избил!
- Разве они так жили? - спросил он, обращаясь к сестре.
- Нет, напротив даже.
С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив.
Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь лет...
Как-то вдруг потерял терпение.
- Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился?
Ты, Дунечка, кажется, его оправдываешь?
- Нет, нет, это ужасный человек!
Ужаснее я ничего и представить не могу, - чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
- Случилось это у них утром, - продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна.
- После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда и ехать в город, потому что она всегда в таких случаях в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом...
- Избитая-то?
- ... У ней, впрочем, и всегда была эта... привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню...
Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с ней удар!
- Еще бы! - сказал Зосимов.
- И больно он ее избил?
- Ведь это все равно, - отозвалась Дуня.
- Гм!
А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, - раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.
- Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, - вырвалось у Пульхерии Александровны.
- Да что вы, боитесь, что ль, меня все? - сказал он с искривившеюся улыбкою.
- Это действительно правда, - сказала Дуня, прямо и строго смотря на брата.
- Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.
Лицо его перекосилось как бы от судороги.
- Ах, что ты, Дуня!
Не сердись, пожалуйста, Родя...
Зачем ты, Дуня! - заговорила в смущении Пульхерия Александровна, - это я, вправду, ехала сюда, всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг другу... и так была счастлива, что и дороги не видала!
Да что я!
Я и теперь счастлива...
Напрасно ты, Дуня!
Я уж тем только счастлива, что тебя вижу, Родя...
- Полноте, маменька, - с смущением пробормотал он, не глядя на нее и сжал ее руку, - успеем наговориться!
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить.
Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
- Что ты? - крикнул Разумихин, хватая его за руку.
Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с недоумением.
- Да что вы все такие скучные! - вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, - скажите что-нибудь!
Что в самом деле так сидеть-то!
Ну, говорите же!
Станем разговаривать...
Собрались и молчим...
Ну, что-нибудь!
- Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, - сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.
- Чего ты, Родя? - недоверчиво спросила Авдотья Романовна.
- Так, ничего, одну штуку вспомнил, - отвечал он и вдруг засмеялся.
- Ну, коль штуку, так и хорошо!
А то и я сам было подумал... - пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана.
- Мне, однако ж, пора; я еще зайду, может быть... если застану...
Он откланялся и вышел.