- Какой прекрасный человек! - заметила Пульхерия Александровна.
- Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный... - заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, - уж не помню, где я его прежде до болезни встречал...
Кажется, где-то встречал...
Вот и этот тоже хороший человек! - кивнул он на Разумихина, - нравится он тебе, Дуня? - спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
- Очень, - ответила Дуня.
- Фу, какой ты... свинтус! - произнес страшно сконфузившийся и покрасневший Разумихин и встал со стула.
Пульхерия Александровна слегка улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.
- Да куда ты?
- Я тоже... мне надо.
- Совсем тебе не надо, оставайся!
Зосимов ушел, так и тебе надо.
Не ходи...
А который час?
Есть двенадцать?
Какие у тебя миленькие часы, Дуня!
Да что вы опять замолчали?
Все только я да я говорю!..
- Это подарок Марфы Петровны, - ответила Дуня.
- И предорогие, - прибавила Пульхерия Александровна.
- А-а-а! какие большие, почти не дамские.
- Я такие люблю, - сказала Дуня.
"Стало быть, не женихов подарок", - подумал Разумихин и неизвестно чему обрадовался.
- А я думал, это Лужина подарок, - заметил Раскольников.
- Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.
- А-а-а!
А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, - вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с которым он об этом заговорил.
- Ах, друг мой, да!
- Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой и Разумихиным.
- Гм! Да!
А что мне вам рассказать?
Даже мало помню.
Она больная такая девочка была, - продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, - совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да... помню... очень помню.
Дурнушка такая... собой.
Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная...
Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил... (Он задумчиво улыбнулся.) Так... какой-то бред весенний был...
- Нет, тут не один бред весенний, - с одушевлением сказала Дунечка.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов.
Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
- Ты и теперь ее любишь! - проговорила растроганная Пульхерия Александровна.
- Ее-то?
Теперь?
Ах да... вы про нее!
Нет.
Это все теперь точно на том свете... и так давно.
Да и все-то кругом точно не здесь делается...
Он со вниманием посмотрел на них.
- Вот и вас... точно из-за тысячи верст на вас смотрю...
Да и черт знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? - прибавил он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
- Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, - сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, - я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
- Квартира?.. - отвечал он рассеяно.