- Да, квартира много способствовала... я об этом тоже думал...
А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно усмехнувшись.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь говорить, - стали бы, наконец, ему решительно невыносимы.
Было, однако ж, одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно решить сегодня, - так решил он еще давеча, когда проснулся.
Теперь он обрадовался делу, как выходу.
- Вот что, Дуня, - начал он серьезно и сухо, - я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от главного моего я не отступлюсь.
Или я, или Лужин.
Пусть я подлец, а ты не должна.
Один кто-нибудь.
Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю тебя сестрой считать.
- Родя, Родя!
Да ведь это все то же самое, что и вчера, - горестно воскликнула Пульхерия Александровна, - и почему ты все подлецом себя называешь, не могу я этого выносить!
И вчера то же самое...
- Брат, - твердо и тоже сухо отвечала Дуня, - во всем этом есть ошибка с твоей стороны.
Я за ночь обдумала и отыскала ошибку.
Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву.
Совсем это не так.
Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение...
"Лжет! - думал он про себя, кусая ногти со злости.
- Гордячка!
Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать!
О, низкие характеры!
Они и любят, точно ненавидят...
О, как я... ненавижу их всех!"
- Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, - продолжала Дунечка, - потому что из двух зол выбираю меньшее.
Я намерена честно исполнить все, чего он от меня ожидает, а стало быть, его не обманываю...
Зачем ты так сейчас улыбнулся?
Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.
- Все исполнишь? - спросил он, ядовито усмехаясь.
- До известного предела.
И манера, и форма сватовства Петра Петровича показали мне тотчас же, чего ему надобно.
Он, конечно, себя ценит, может быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит...
Чего ты опять смеешься?
- А чего ты опять краснеешь?
Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо мной...
Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним.
Стало быть, продаешь себя за деньги, и, стало быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
- Неправда, не лгу!.. - вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, - я не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его.
К счастию, я могу в этом убедиться наверное, и даже сегодня же. А такой брак не есть подлость, как ты говоришь!
А если бы ты был и прав, если б я действительно решилась на подлость, - разве не безжалостно с твоей стороны так со мной говорить?
Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в тебе-то, может быть, нет?
Это деспотизм, это насилие!
Если я погублю кого, так только себя одну...
Я еще никого не зарезала!..
Что ты так смотришь на меня?
Что ты так побледнел?
Родя, что с тобой? Родя, милый!..
- Господи!
До обморока довела! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Нет, нет... вздор... ничего!..