Немного голова закружилась. Совсем не обморок...
Дались вам эти обмороки!..
Гм! да... что бишь я хотел?
Да: каким образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он... ценит, что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня?
Или я ослышался?
- Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, - сказала Дунечка.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо.
Он с большим любопытством взял его. Но прежде чем развернуть, он вдруг как-то с удивлением посмотрел на Дунечку.
- Странно, - проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою мыслию, - да из чего я так хлопочу?
Из чего весь крик?
Да выходи за кого хочешь!
Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени смотрел на сестру, как бы озадаченный.
Он развернул наконец письмо, все еще сохраняя вид какого-то странного удивления; потом медленно и внимательно начал читать и прочел два раза.
Пульхерия Александровна была в особенном беспокойстве; да и все ждали чего-то особенного.
- Это мне удивительно, - начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, - ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой... с замашкой, - а ведь как безграмотно пишет.
Все пошевелились; совсем не того ожидали.
- Да ведь они и все так пишут, - отрывисто заметил Разумихин.
- Ты разве читал?
- Да.
- Мы показывали, Родя, мы... советовались давеча, - начала сконфузившаяся Пульхерия Александровна.
- Это, собственно, судейский слог, - перебил Разумихин, - судейские бумаги до сих пор так пишутся.
- Судейский?
Да, именно судейский, деловой... Не то чтоб уж очень безграмотно, да и не то чтоб уж очень литературно; деловой!
- Петр Петрович и не скрывает, что учился на медные деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, - заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном брата.
- Что ж, если хвалится, так и есть чем, - я не противоречу.
Ты, сестра, кажется, обиделась, что я из всего письма такое фривольное замечание извлек, и думаешь, что я нарочно о таких пустяках заговорил, чтобы поломаться над тобой с досады.
Напротив, мне, по поводу слога, пришло в голову одно совсем не лишнее, в настоящем случае, замечание.
Там есть одно выражение: "пеняйте на себя", поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того, есть угроза, что он тотчас уйдет, если я приду.
Это угроза уйти - все равно что угроза вас обеих бросить, если будете непослушны, и бросить теперь, когда уже в Петербург вызвал.
Ну, как ты думаешь: можно ли таким выражением от Лужина так же точно обидеться, как если бы вот он написал (он указал на Разумихина), али Зосимов, али из нас кто-нибудь?
- Н-нет, - отвечала Дунечка, оживляясь, - я очень поняла, что это слишком наивно выражено и что он, может быть, только не мастер писать... Это ты хорошо рассудил, брат.
Я даже не ожидала...
- Это по-судейски выражено, а по-судейски иначе написать нельзя, и вышло грубее, чем, может быть, он хотел.
Впрочем, я должен тебя несколько разочаровать: в этом письме есть еще одно выражение, одна клевета на мой счет, и довольно подленькая.
Я деньги отдал вчера вдове, чахоточной и убитой, и не "под предлогом похорон", а прямо на похороны, и не в руки дочери - девицы, как он пишет, "отъявленного поведения" (и которую я вчера в первый раз в жизни видел), а именно вдове.
Во всем этом я вижу слишком поспешное желание меня размарать и с вами поссорить.
Выражено же опять по-судейски, то есть с слишком явным обнаружением цели и с поспешностью весьма наивною.
Человек он умный, но чтоб умно поступать - одного ума мало.
Все это рисует человека и... не думаю, чтоб он тебя много ценил.
Сообщаю же тебе единственно для назидания, потому что искренно желаю тебе добра...
Дунечка не отвечала; решение ее было еще давеча сделано, она ждала только вечера.
- Так как же ты решаешься, Родя? - спросила Пульхерия Александровна, еще более давешнего обеспокоенная его внезапным, новым, деловым тоном речи.
- Что это: "решаешься"?
- Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не было у нас вечером и что он уйдет... коли ты придешь.
Так как же ты... будешь?
- Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых, Дуне, если она тоже не обижается.
А я сделаю, как вам лучше, - прибавил он сухо.
- Дунечка уже решилась, и я вполне с ней согласна, - поспешила вставить Пульхерия Александровна.
- Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить непременно быть у нас на этом свидании, - сказала Дуня, - придешь?
- Приду.