Катерина Ивановна сперва не хотела, а теперь и сама видит, что нельзя...
- Так сегодня?
- Она просит вас сделать нам честь на отпевании в церкви быть завтра, а потом уж к ней прибыть, на поминки.
- Она поминки устраивает?
- Да-с, закуску; она вас очень велела благодарить, что вы вчера помогли нам... без вас совсем бы нечем похоронить.
- И губы и подбородок ее вдруг запрыгали, но она скрепилась и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.
Между разговором Раскольников пристально ее разглядывал.
Это было худенькое, совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, какое-то востренькое, с востреньким маленьким носом и подбородком.
Ее даже нельзя было назвать и хорошенькою, но зато голубые глаза ее были такие ясные, и, когда оживлялись они, выражение лица ее становилось такое доброе и простодушное, что невольно привлекало к ней.
В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась почти еще девочкой, гораздо моложе своих лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось в некоторых ее движениях.
- Но неужели Катерина Ивановна могла обойтись такими малыми средствами, даже еще закуску намерена?.. - спросил Раскольников, настойчиво продолжая разговор.
- Гроб ведь простой будет-с... и все будет просто, так что недорого... мы давеча с Катериной Ивановной все рассчитали, так что и останется, чтобы помянуть... а Катерине Ивановне очень хочется, чтобы так было.
Ведь нельзя же-с... ей утешение... она такая, ведь вы знаете...
- Понимаю, понимаю... конечно... Что это вы мою комнату разглядываете?
Вот маменька говорит тоже, что на гроб похожа.
- Вы нам все вчера отдали! - проговорила вдруг в ответ Сонечка, каким-то сильным и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись.
Губы и подбородок ее опять запрыгали.
Она давно уже поражена была бедною обстановкой Раскольникова, и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой.
Последовало молчание.
Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.
- Родя, - сказала она, вставая, - мы, разумеется, вместе обедаем.
Дунечка, пойдем...
А ты бы, Родя, пошел, погулял немного, а потом отдохнул, полежал, а там и приходи скорее...
А то мы тебя утомили, боюсь я...
- Да, да, приду, - отвечал он, вставая и заторопившись...
- У меня, впрочем, дело...
- Да неужели ж вы будете и обедать розно? - закричал Разумихин, с удивлением смотря на Раскольникова, - что ты это?
- Да, да, приду, конечно, конечно...
А ты останься на минуту.
Ведь он вам сейчас не нужен, маменька?
Или я, может, отнимаю его?
- Ох, нет, нет!
А вы, Дмитрий Прокофьич, придете обедать, будете так добры?
- Пожалуйста, придите, - попросила Дуня.
Разумихин откланялся и весь засиял.
На одно мгновение все как-то странно вдруг законфузились.
- Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить "прощай".
Прощай, Настасья... ах, опять "прощай" сказала!..
Пульхерия Александровна хотела было и Сонечке поклониться, но как-то не удалось, и, заторопившись, вышла из комнаты.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном.
Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, какое-то даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
- Дуня, прощай же! - крикнул Раскольников уже в сени, - дай же руку-то!
- Да ведь я же подавала, забыл? - отвечала Дуня, ласково и неловко оборачиваясь к нему.
- Ну что ж, еще дай!
И он крепко стиснул ее пальчики.
Дунечка улыбнулась ему, закраснелась, поскорее вырвала свою руку и ушла за матерью, тоже почему-то вся счастливая.
- Ну вот и славно! - сказал он Соне, возвращаясь к себе и ясно посмотрев на нее, - упокой господь мертвых, а живым еще жить!
Так ли? Так ли? Ведь так?
Соня даже с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо его; он несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался: весь рассказ о ней покойника отца ее пронесся в эту минуту вдруг в его памяти...
- Господи, Дунечка! - заговорила тотчас же Пульхерия Александровна, как вышли на улицу, - вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли: легче как-то.