Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже этому буду радоваться!
- Опять говорю вам, маменька, он еще очень болен.
Неужели вы не видите?
Может быть, страдая по нас, и расстроил себя.
Надо быть снисходительным и многое, многое можно простить.
- А вот ты и не была снисходительна! - горячо и ревниво перебила тотчас же Пульхерия Александровна.
- Знаешь, Дуня, смотрела я на вас обоих, совершенный ты его портрет и не столько лицом, сколько душою: оба вы меланхолики, оба угрюмые и вспыльчивые, оба высокомерные и оба великодушные...
Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?..
А как подумаю, что у нас вечером будет сегодня, так все сердце и отнимается!
- Не беспокойтесь, маменька, будет то, что должно быть.
- Дунечка! Да подумай только, в каком мы теперь положении!
Ну что, если Петр Петрович откажется? - неосторожно высказала вдруг бедная Пульхерия Александровна.
- Так чего ж он будет стоить после того! - резко и презрительно ответила Дунечка.
- Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, - заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, - он куда-то по делу спешил: пусть пройдется, воздухом хоть подышит... ужас у него душно... а где тут воздухом-то дышать?
Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек.
Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то!
Ведь это фортепиано пронесли, право... как толкаются...
Этой девицы я тоже очень боюсь...
- Какой девицы, маменька?
- Да вот этой, Софьи-то Семеновны, что сейчас была...
- Чего же?
- Предчувствие у меня такое, Дуня.
Ну, веришь или нет, как вошла она, я в ту же минуту и подумала, что тут-то вот главное-то и сидит...
- Совсем ничего не сидит! - с досадой вскрикнула Дуня.
- И какие вы с вашими предчувствиями, мамаша!
Он только со вчерашнего дня с ней знаком, а теперь, как вошла, не узнал.
- Ну, вот и увидишь!..
Смущает она меня, вот увидишь, увидишь!
И так я испугалась: глядит она на меня, глядит, глаза такие, я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать начал?
И странно мне: Петр Петрович так об ней пишет, а он ее нам рекомендует, да еще тебе!
Стало быть, ему дорога!
- Мало ли что пишет!
Об нас тоже говорили, да и писали, забыли, что ль?
А я уверена, что она... прекрасная и что все это - вздор!
- Дай ей бог!
- А Петр Петрович негодный сплетник, - вдруг отрезала Дунечка.
Пульхерия Александровна так и приникла. Разговор прервался.
- Вот что, вот какое у меня до тебя дело... - сказал Раскольников, отводя Разумихина к окошку...
- Так я скажу Катерине Ивановне, что вы придете... - заторопилась Соня, откланиваясь, чтоб уйти.
- Сейчас, Софья Семеновна, у нас нет секретов, вы не мешаете...
Я бы хотел вам еще два слова сказать...
Вот что, - обратился он вдруг, не докончив, точно сорвал, к Разумихину.
- Ты ведь знаешь этого... Как его!..
Порфирия Петровича?
- Еще бы!
Родственник.
А что такое? - прибавил тот каким-то взрывом любопытства.
- Ведь он теперь это дело... ну, вот, по этому убийству... вот вчера-то вы говорили... ведет?
- Да... ну?
- Разумихин вдруг выпучил глаза.