"Экой ведь наивный дурак!"
- Когда?.. - приостановился Раскольников, припоминая, - да дня за три до ее смерти я был у ней, кажется.
Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи иду, - подхватил он с какой-то торопливою и особенною заботой о вещах, - ведь у меня опять всего только рубль серебром... из-за этого вчерашнего проклятого бреду!..
О бреде он произнес особенно внушительно.
- Ну да, да, да, - торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, - так вот почему тебя тогда... поразило отчасти... а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!..
Ну да, да... Это ясно, все теперь ясно.
"Вона!
Эк ведь расползлась у них эта мысль!
Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал!
Эк ведь утвердилось у них у всех!.."
- А застанем мы его? - спросил он вслух.
- Застанем, застанем, - торопился Разумихин.
- Это, брат, славный парень, увидишь!
Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в другом отношении говорю неуклюж.
Малый умный, умный, очень даже неглупый, только какой-то склад мыслей особенный...
Недоверчив, скептик, циник... надувать любит, то есть не надувать, а дурачить...
Ну и материальный старый метод...
А дело знает, знает...
Он одно дело, прошлого года, такое об убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны!
Очень, очень, очень желает с тобой познакомиться!
- Да с какой же стати очень-то?
- То есть не то чтобы... видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать...
Ну, он слушал... и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал:
"Как жаль!"
Я и заключил... то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов... Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли... так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь...
- Что это?
Что меня сумасшедшим-то считают?
Да, может, и правда. Он напряженно усмехнулся.
- Да... да... то есть тьфу, нет!..
Ну, да все, что я говорил (и про другое тут же), это все было вздор и с похмелья.
- Да чего ты извиняешься!
Как это мне все надоело! - крикнул Раскольников с преувеличенною раздражительностию.
Он, впрочем, отчасти притворился.
- Знаю, знаю, понимаю.
Будь уверен, что понимаю.
Стыдно и говорить даже...
- А коль стыдно, так и не говори!
Оба замолчали.
Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с отвращением это чувствовал.
Тревожило его и то, чт`о Разумихин сейчас говорил о Порфирии.
"Этому тоже надо Лазаря петь, - думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, - и натуральнее петь.
Натуральнее всего ничего бы не петь.
Усиленно ничего не петь!
Нет, усиленно было бы опять ненатурально...
Ну, да там как обернется... посмотрим... сейчас... хорошо иль не хорошо, что я иду?
Бабочка сама на свечку летит.
Сердце стучит, вот что нехорошо!.."
- В этом сером доме, - сказал Разумихин.
"Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире был... и про кровь спрашивал?
В один миг надо это узнать, с первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че... хоть пропаду, да узнаю!"