- А знаешь что? - вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою улыбкой, - я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь?
Правда?
- В каком волнении?
Вовсе ни в каком не в волнении, - передернуло Разумихина.
- Нет, брат, право, заметно.
На стуле ты давеча сидел так, как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала.
Вскакивал ни с того, ни с сего.
То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчегото сделается.
Краснел даже; особенно, когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.
- Да ничего я; врешь!..
Ты про что это?
- Да что ты, точно школьник, юлишь!
Фу, черт, да он опять покраснел!
- Какая ты свинья, однако ж!
- Да ты чего конфузишься?
Ромео!
Постой, я это кое-где перескажу сегодня, ха-ха-ха!
Вот маменьку-то посмешу... да и еще кой-кого...
- Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это...
Что ж это после этого, черт! - сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса.
- Что ты им расскажешь?
Я, брат... Фу, какая же ты свинья!
- Просто роза весенняя!
И как это к тебе идет, если б ты знал; Ромео десяти вершков росту!
Да как ты вымылся сегодня, ногти ведь отчистил, а?
Когда это бывало?
Да ей-богу же ты напомадился!
Нагнись-ка!
- Свинья!!!
Раскольников до того смеялся, что, казалось, уж и сдержать себя не мог, так со смехом и вступили в квартиру Порфирия Петровича.
Того и надо было Раскольникову: из комнат можно было услышать, что они вошли смеясь и все еще хохочут в прихожей.
- Ни слова тут, или я тебя... размозжу! - прошептал в бешенстве Разумихин, хватая за плечо Раскольникова.
V
Тот уже входил в комнаты.
Он вошел с таким видом, как будто изо всей силы сдерживался, чтобы не прыснуть как-нибудь со смеху.
За ним, с совершенно опрокинутою и свирепою физиономией, красный как пион, долговязо и неловко, вошел стыдящийся Разумихин.
Лицо его и вся фигура действительно были в эту минуту смешны и оправдывали смех Раскольникова.
Раскольников, еще не представленный, поклонился стоявшему посреди комнаты и вопросительно глядевшему на них хозяину, протянул и пожал ему руку все еще с видимым чрезвычайным усилием подавить свою веселость и по крайней мере хоть два-три слова выговорить, чтоб отрекомендовать себя.
Но едва только он успел принять серьезный вид и что-то пробормотать - вдруг, как бы невольно, взглянул опять на Разумихина и тут уже не мог выдержать: подавленный смех прорвался тем неудержимее, чем сильнее до сих пор сдерживался.
Необыкновенная свирепость, с которою принимал этот "задушевный" смех Разумихин, придавала всей этой сцене вид самой искренней веселости и, главное, натуральности.
Разумихин, как нарочно, еще помог делу.
- Фу, черт! - заревел он, махнув рукой, и как раз ударил ее об маленький круглый столик, на котором стоял допитый стакан чаю.
Все полетело и зазвенело.
- Да зачем же стулья-то ломать, господа, казне ведь убыток! - весело закричал Порфирий Петрович.
Сцена представлялась таким образом: Раскольников досмеивался, забыв свою руку в руке хозяина, но, зная мерку, выжидал мгновения поскорее и натуральнее кончить.
Разумихин, сконфуженный окончательно падением столика и разбившимся стаканом, мрачно поглядел на осколки, плюнул и круто повернул к окну, где и стал спиной к публике, с страшно нахмуренным лицом, смотря в окно и ничего не видя.
Порфирий Петрович смеялся и желал смеяться, но очевидно было, что ему надо объяснений.
В углу на стуле сидел Заметов, привставший при входе гостей и стоявший в ожидании, раздвинув в улыбку рот, но с недоумением и даже как будто с недоверчивостью смотря на всю сцену, а на Раскольникова даже с каким-то замешательством.
Неожиданное присутствие Заметова неприятно поразило Раскольникова.
"Это еще надо сообразить!" - подумал он.