Ты что спрашиваешь-то?
- Фу! перемешал! - хлопнул себя по лбу Порфирий.
- Черт возьми, у меня с этим делом ум за разум заходит! - обратился он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, - нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто их, в восьмом-то часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже могли бы сказать... совсем перемешал!
- Так надо быть внимательнее - угрюмо заметил Разумихин.
Последние слова были сказаны уже в передней.
Порфирий Петрович проводил их до самой двери чрезвычайно любезно.
Оба вышли мрачные и хмурые на улицу и несколько шагов не говорили ни слова.
Раскольников глубоко перевел дыхание...
VI
- ... Не верю! Не могу верить! - повторял озадаченный Разумихин, стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова.
Они подходили уже к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их.
Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
- Не верь! - отвечал Раскольников с холодною и небрежною усмешкой, - ты, по своему обычаю, не замечал ничего, а я взвешивал каждое слово.
- Ты мнителен, потому и взвешивал... Гм... действительно, я согласен, тон Порфирия был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!..
Ты прав, в нем что-то было, - но почему?
Почему?
- За ночь передумал.
- Но напротив же, напротив!
Если б у них была эта безмозглая мысль, так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты, чтобы потом поймать...
А теперь - это нагло и неосторожно!
- Если б у них были факты, то есть настоящие факты, или хоть сколько-нибудь основательные подозрения, тогда бы они действительно постарались скрыть игру: в надежде еще более выиграть (а впрочем, давно бы уж обыск сделали!).
Но у них нет факта, ни одного, - все мираж, все о двух концах, одна идея летучая - вот они и стараются наглостью сбить.
А может, и сам озлился, что фактов нет, с досады прорвался. А может, и намерение какое имеет... Он человек, кажется, умный...
Может, напугать меня хотел тем, что знает...
Тут, брат, своя психология...
А впрочем, гадко это все объяснять.
Оставь!
- И оскорбительно, оскорбительно!
Я понимаю тебя!
Но... Как как мы уже теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили наконец ясно, я рад!) - то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это в них замечал, эту мысль, во все это время, разумеется, в чуть-чутошном только виде, в ползучем, но зачем же хоть и в ползучем!
Как они смеют?
Где, где у них эти корни таятся?
Если б ты знал, как я бесился!
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену, и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, - стоит перед какими-то кварташками и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, спертый воздух, куча людей, рассказ об убийстве лица, у которого был накануне, и все это - на голодное брюхо! Да как тут не случиться обмороку!
И на этом-то, на этом все основать!
Черт возьми!
Я понимаю, что это досадно, но на твоем месте, Родька, я бы захохотал всем в глаза, или лучше: на-пле-вал бы всем в рожу, да погуще, да раскидал бы на все стороны десятка два плюх, умненько, как и всегда их надо давать, да тем бы и покончил.
Плюнь!
Ободрись!
Стыдно!
"Он, однако ж, это хорошо изложил", - подумал Раскольников .
- Плюнь?
А завтра опять допрос! - проговорил он с горечью, - неужели ж мне с ними в объяснение войти?
Мне и то досадно, что вчера я унизился в трактире до Заметова...
- Черт возьми!
Пойду сам к Порфирию!
И уж прижму ж я его, по-родственному; пусть выложит мне все до корней!
А уж Заметова...
"Наконец-то догадался!" - подумал Раскольников.
- Стой! - закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, - стой! Ты наврал!