Я надумался: ты наврал!
Ну какой это подвох?
Ты говоришь, что вопрос о работниках был подвох?
Раскуси: ну если б это ты сделал, мог ли б ты проговориться, что видел, как мазали квартиру... и работников?
Напротив: ничего не видал, если бы даже и видел!
Кто ж сознается против себя?
- Если б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и работников и квартиру, - с неохотою и с видимым отвращением продолжал отвечать Раскольников.
- Да зачем же против себя говорить?
- А потому, что только одни мужики, иль уж самые неопытные новички, на допросах прямо и сряду во всем запираются.
Чуть-чуть же человек развитой и бывалый, непременно и по возможности старается сознаться во всех внешних и неустранимых фактах; только причины им другие подыскивает, черту такую свою, особенную и неожиданную ввернет, которая совершенно им другое значение придаст и в другом свете их выставит.
Порфирий мог именно рассчитывать, что я непременно буду так отвечать и непременно скажу, что видел, для правдоподобия, и при этом вверну что-нибудь в объяснение...
- Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и быть не могло и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом часу.
На пустом бы и сбил!
- Да на это-то он и рассчитывал, что я не успею сообразить, и именно поспешу отвечать правдоподобнее да и забуду, что за два дня работников быть не могло.
- Да как же это забыть?
- Всего легче!
На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются хитрые-то люди.
Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на простом собьют.
Хитрейшего человека именно на простейшем надо сбивать.
Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь...
- Подлец же он после этого!
Раскольников не мог не засмеяться.
Но в ту же минуту странными показались ему его собственное одушевление и охота, с которыми он проговорил последнее объяснение, тогда как весь предыдущий разговор он поддерживал с угрюмым отвращением, видимо из целей, по необходимости.
"Во вкус вхожу в иных пунктах!" - подумал он про себя.
Но почти в ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен, как будто неожиданная и тревожная мысль поразила его.
Беспокойство его увеличивалось.
Они дошли уже до входа в нумера Бакалеева.
- Ступай один, - сказал вдруг Раскольников, - я сейчас ворочусь.
- Куда ты?
Да мы уж пришли!
- Мне надо, надо; дело... приду через полчаса...
Скажи там.
- Воля твоя, я пойду за тобой!
- Что ж, и ты меня хочешь замучить! - вскричал он с таким горьким раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки опустились.
Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот быстро шагал по направлению к своему переулку.
Наконец, стиснув зубы и сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием Пульхерию Александровну.
Когда Раскольников пришел к своему дому, виски его были смочены потом и дышал он тяжело.
Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую квартиру свою и тотчас же заперся на крюк.
Затем, испуганно и безумно, бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи, засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая все закоулки и все складки обой.
Не найдя ничего, он встал и глубоко перевел дыхание.
Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг вообразилось, что какаянибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже бумажка, в которую они были завернуты, с отметкою старухиною рукой, могла как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою уликой.
Он стоял как бы в задумчивости, и странная, приниженная, полубессмысленная улыбка бродила на губах его.
Он взял наконец фуражку и тихо вышел из комнаты.
Мысли его путались.
Задумчиво сошел он под ворота.
- Да вот они сами! - крикнул громкий голос; он поднял голову.
Дворник стоял у дверей своей каморки и указывая прямо на него какому-то невысокому человеку, с виду похожему на мещанина, одетому в чем-то вроде халата, в жилетке и очень походившему издали на бабу.
Голова его, в засаленной фуражке, свешивалась вниз, да и весь он был точно сгорбленный.
Дряблое, морщинистое лицо его показывало за пятьдесят; маленькие, заплывшие глазки глядели угрюмо, строго и с неудовольствием.
- Что такое? - спросил Раскольников, подходя к дворнику.