И как мог он видеть - разве это возможно?..
Гм... - продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, - а футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно?
Улики?
Стотысячную черточку просмотришь - вот и улика в пирамиду египетскую!
Муха летала, она видела!
Разве этак возможно?"
И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически ослабел.
"Я это должен был знать, - думал он с горькою усмешкой, - и как смел я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться!
Я обязан был заранее знать...
Э! да ведь я же заранее и знал!.." - прошептал он в отчаянии.
Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию:
"Нет, - те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, - громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; - а стало быть, и все разрешается.
Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!"
Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его:
"Наполеон, пирамиды, Ватерлоо - и тощая гаденькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, - ну каково это переварить хоть бы Порфирию Петровичу!..
Где ж им переварить!..
Эстетика помешает: "полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке"!
Эх, дрянь!.."
Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в лихорадочно-восторженное настроение.
"Старушонка вздор! - думал он горячо и порывисто, - старуха, пожалуй что, и ошибка, не в ней и дело!
Старуха была только болезнь... я переступить поскорее хотел... я не человека убил, я принцип убил!
Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался...
Только и сумел, что убить.
Да и того не сумел, оказывается...
Принцип?
За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил?
Трудолюбивый народ и торговый; "общим счастием" занимаются...
Нет, мне жизнь однажды дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться "всеобщего счастья".
Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить.
Что ж? Я только не захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в ожидании "всеобщего счастия".
"Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие и оттого ощущаю спокойствие сердца".
Ха-ха!
Зачем же вы меня-то пропустили?
Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу...
Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего, - прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный.
- Да, я действительно вошь, - продолжал он, с злорадством прилепившись к мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, - и уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, - ха-ха!
Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию - ха-ха!)...
Потому, потому я окончательно вошь, - прибавил он, скрежеща зубами, - потому что сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью!
Да разве с этаким ужасом что-нибудь может сравниться!
О, пошлость!
О, подлость!..
О, как я понимаю "пророка" , с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся "дрожащая тварь"!
Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться!
Повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое это дело!..
О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!"
Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись, неподвижный взгляд был устремлен в потолок.
"Мать, сестра, как любил я их!
Отчего теперь я их ненавижу?
Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить...
Давеча я подошел и поцеловал мать, я помню...