- Послушайте, - робко перебила Пульхерия Александровна, но это только поддало жару.
- Да вы что думаете? - кричал Разумихин, еще более возвышая голос, - вы думаете, я за то, что они врут?
Вздор!
Я люблю, когда врут!
Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами.
Соврешь - до правды дойдешь!
Потому я и человек, что вру.
Ни до одной правды не добирались, не соврав наперед раз четырнадцать, а может, и сто четырнадцать, а это почетно в своем роде; ну, а мы и соврать-то своим умом не умеем!
Ты мне ври, да ври по-своему, и я тебя тогда поцелую.
Соврать по-своему - ведь это почти лучше, чем правда по одному по-чужому; в первом случае ты человек, а во втором ты только что птица!
Правда не уйдет, а жизнь-то заколотить можно; примеры были.
Ну, что мы теперь?
Все-то мы, все без исключения, по части науки, развития, мышления, изобретений, идеалов, желаний, либерализма, рассудка, опыта и всего, всего, всего, всего, всего еще в первом предуготовительном классе гимназии сидим!
Понравилось чужим умом пробавляться - въелись!
Так ли? Так ли я говорю? - кричал Разумихин, потрясая и сжимая руки обеих дам, - так ли?
- О боже мой, я не знаю, - проговорила бедная Пульхерия Александровна.
- Так, так... хоть я и не во всем с вами согласна, - серьезно прибавила Авдотья Романовна и тут же вскрикнула, до того больно на этот раз стиснул он ей руку.
- Так? Вы говорите, так? Ну так после этого вы... вы... - закричал он в восторге, - вы источник доброты, чистоты, разума и... совершенства!
Дайте вашу руку, дайте... вы тоже дайте вашу, я хочу поцеловать ваши руки здесь, сейчас, на коленах! И он стал на колени середи тротуара, к счастью, на этот раз пустынного.
- Перестаньте, прошу вас, что вы делаете? - вскричала встревоженная до крайности Пульхерия Александровна.
- Встаньте, встаньте! - смеялась и тревожилась тоже Дуня.
- Ни за что, прежде чем не дадите рук!
Вот так, и довольно, и встал, и пойдемте!
Я несчастный олух, я вас недостоин, и пьян, и стыжусь...
Любить я вас недостоин, но преклоняться пред вами - это обязанность каждого, если только он не совершенный скот!
Я и преклонился...
Вот и ваши нумера, и уж тем одним прав Родион, что давеча вашего Петра Петровича выгнал!
Как он смел вас в такие нумера поместить?
Это скандал!
Знаете ли, кого сюда пускают?
А ведь вы невеста!
Вы невеста, да?
Ну так я вам скажу, что ваш жених подлец после этого!
- Послушайте, господин Разумихин, вы забылись... - начала было Пульхерия Александровна.
- Да, да, вы правы, я забылся, стыжусь! - спохватился Разумихин, - но... но... вы не можете на меня сердиться за то, что я так говорю!
Потому я искренно говорю, а не оттого, что... гм! это было бы подло; одним словом, не оттого, что я в вас... гм!.. ну, так и быть не надо, не скажу отчего, не смею!..
А мы все давеча поняли, как он вошел, что этот человек не нашего общества.
Не потому, что он вошел завитой у парикмахера, не потому, что он свой ум спешил выставлять, а потому что он соглядатай и спекулянт; потому что он жид и фигляр, и это видно.
Вы думаете, он умен?
Нет, он дурак, дурак!
Ну, пара ли он вам?
О боже мой!
Видите, барыни, - остановился он вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, - хоть они у меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да довремся же наконец и до правды, потому что на благородной дороге стоим, а Петр Петрович... не на благородной дороге стоит.
Я хотя их сейчас и ругал ругательски, но я ведь их всех уважаю; даже Заметова хоть не уважаю, так люблю, потому - щенок! Даже этого скота Зосимова, потому - честен и дело знает...
Но довольно, все сказано и прощено.
Прощено?
Так ли?
Ну, пойдемте. Знаю я этот коридор, бывал; вот тут, в третьем нумере, был скандал...
Ну, где вы здесь?
Который нумер?