Зосимов тотчас же согласился бросить пир и идти посмотреть на Раскольникова, но к дамам пошел нехотя и с большою недоверчивостью, не доверяя пьяному Разумихину.
Но самолюбие его было тотчас же успокоено и даже польщено: он понял, что его действительно ждали, как оракула.
Он просидел ровно десять минут и совершенно успел убедить и успокоить Пульхерию Александровну.
Говорил он с необыкновенным участием, но сдержанно и как-то усиленно серьезно, совершенно как двадцатисемилетний доктор на важной консультации, и ни единым словом не уклонился от предмета и не обнаружил ни малейшего желания войти в более личные и частные отношения с обеими дамами.
Заметив еще при входе, как ослепительно хороша собою Авдотья Романовна, он тотчас же постарался даже не примечать ее вовсе, во все время визита, и обращался единственно к Пульхерии Александровне.
Все это доставляло ему чрезвычайное внутреннее удовлетворение.
Собственно о больном он выразился, что находит его в настоящую минуту в весьма удовлетворительном состоянии.
По наблюдениям же его, болезнь пациента, кроме дурной материальной обстановки последних месяцев жизни, имеет еще некоторые нравственные причины, "есть, так сказать, продукт многих сложных нравственных и материальных влияний, тревог, опасений, забот, некоторых идей... и прочего".
Заметив вскользь, что Авдотья Романовна стала особенно внимательно вслушиваться, Зосимов несколько более распространился на эту тему.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны насчет "будто бы некоторых подозрений в помешательстве" он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, - так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, - но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и... и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, "если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений", - прибавил он значительно.
Затем встал, солидно и радушно откланялся, сопровождаемый благословениями, горячею благодарностию, мольбами и даже протянувшеюся к нему для пожатия, без его искания, ручкой Авдотьи Романовны, и вышел чрезвычайно довольный своим посещением и еще более самим собою.
- А говорить будем завтра; ложитесь, сейчас, непременно! - скрепил Разумихин, уходя с Зосимовым.
- Завтра, как можно раньше, я у вас с рапортом.
- Однако, какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! - заметил Зосимов, чуть не облизываясь, когда оба вышли на улицу.
- Восхитительная?
Ты сказал восхитительная! - заревел Разумихин и вдруг бросился на Зосимова и схватил его за горло.
- Если ты когда-нибудь осмелишься...
Понимаешь?
Понимаешь? - кричал он, потрясая его за воротник и прижав к стене, - слышал?
- Да пусти, пьяный черт! - отбивался Зосимов и потом, когда уже тот его выпустил, посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху.
Разумихин стоя перед ним, опустив руки, в мрачном и серьезном раздумье.
- Разумеется, я осел, - проговорил он, мрачный как туча, - но ведь... и ты тоже.
- Ну нет, брат, совсем не тоже.
Я о глупостях не мечтаю.
Они пошли молча, и, только подходя к квартире Раскольникова, Разумихин, сильно озабоченный, прервал молчание.
- Слушай, - сказал он Зосимову, - ты малый славный, но ты, кроме всех твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных.
Ты нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не можешь, - а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи.
Ты до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю, как ты можешь быть при всем этом хорошим и даже самоотверженным лекарем.
На перине спит (доктор-то!), а по ночам встает для больного!
Года через три ты уж не будешь вставать для больного...
Ну да, черт, не в том дело, а вот в чем: ты сегодня в хозяйкиной квартире ночуешь (насилу уговорил ее!), а я в кухне: вот вам случай познакомиться покороче!
Не то, что ты думаешь!
Тут, брат, и тени этого нет...
- Да я вовсе и не думаю.
- Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие ожесточенное, и при всем этом - вздохи, и тает как воск, так и тает!
Избавь ты меня от нее, ради всех чертей в мире!
Преавенантненькая!..
Заслужу, головой заслужу!
Зосимов захохотал пуще прежнего.
- Ишь тебя разобрало!
Да зачем мне ее?
- Уверяю, заботы немного, только говори бурду какую хочешь, только подле сядь и говори.
К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь.
Клянусь, не раскаешься.
У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая:
"Зальюсь слезьми горючими..."
Она настоящие любит, - ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, метр, Рубинштейн...
Уверяю, не раскаешься!
- Да что ты ей обещаний каких надавал, что ли?
Подписку по форме?