Жениться обещал, может быть...
- Ничего, ничего, ровно ничего этого нет!
Да она и не такая совсем; к ней было Чебаров...
- Ну, так брось ее!
- Да нельзя так бросить!
- Да почему же нельзя?
- Ну да, как-то так нельзя, да и только!
Тут, брат, втягивающее начало есть.
- Так зачем же ты ее завлекал?
- Да я вовсе не завлекал, я, может, даже сам завлечен, по глупости моей, а ей решительно все равно будет, ты или я, только бы подле кто-нибудь сидел и вздыхал.
Тут, брат... Не могу я это тебе выразить, тут, - ну вот ты математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю... ну, начни проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей решительно все равно будет: она будет на тебя смотреть и вздыхать, и так целый год сряду.
Я ей, между прочим, очень долго, дня два сряду, про прусскую палату господ говорил (потому что о чем же с ней говорить?), - только вздыхала да прела!
О любви только не заговаривай, - застенчива до судорог, - но и вид показывай, что отойти не можешь, - ну, и довольно.
Комфортно ужасно; совершенно как дома, - читай, сиди, лежи, пиши...
Поцеловать даже можно, с осторожностью...
- Да на что мне она?
- Эх, не могу я тебе разъяснить никак!
Видишь: вы оба совершенно друг к другу подходите!
Я и прежде о тебе думал...
Ведь ты кончишь же этим!
Так не все ли тебе равно - раньше иль позже?
Тут, брат, этакое перинное начало лежит, - эх! да и не одно перинное!
Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок, - ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом!
Ну, брат, черт, заврался, пора спать!
Слушай: я ночью иногда просыпаюсь, ну, и схожу к нему посмотреть.
Только ничего, вздор, все хорошо.
Не тревожься и ты особенно, а если хочешь, сходи тоже разик.
Но чуть что приметишь, бред например, али жар, али что, тотчас же разбуди меня.
Впрочем, быть не может...
II
Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в восьмом часу.
Много новых и непредвиденных недоумений очутилось вдруг у него в это утро.
Он и не воображал прежде, что когда-нибудь так проснется.
Он помнил до последних подробностей все вчерашнее и понимал, что с ним совершилось что-то необыденное, что он принял в себя одно, доселе совсем неизвестное ему впечатление и непохожее на все прежние.
В то же время он ясно сознавал, что мечта, загоревшаяся в голове его, в высшей степени неосуществима, - до того неосуществима, что ему даже стало стыдно ее, и он поскорей перешел к другим, более насущным заботам и недоумениям, оставшимся ему в наследство после "растреклятого вчерашнего дня".
Самым ужаснейшим воспоминанием его было то, как он оказался вчера "низок и гадок", не по тому одному, что был пьян, а потому, что ругал перед девушкой, пользуясь ее положением, из глупопоспешной ревности, ее жениха, не зная не только их взаимных между собой отношений и обязательств, но даже и человека-то не зная порядочно.
Да и какое право имел он судить о нем так поспешно и опрометчиво?
И кто звал его в судьи!
И разве может такое существо, как Авдотья Романовна, отдаваться недостойному человеку за деньги?
Стало быть, есть же и в нем достоинства.
Нумера?
Да почему же он в самом деле мог узнать, что это такие нумера?
Ведь готовит же он квартиру... фу, как это все низко!
И что за оправдание, что он был пьян?
Глупая отговорка, еще более его унижающая!
В вине - правда, и правда-то вот вся и высказалась, "то есть вся-то грязь его завистливого, грубого сердца высказалась"!
И разве позволительна хоть сколько-нибудь такая мечта ему, Разумихину?
Кто он сравнительно с такою девушкой, - он, пьяный буян и вчерашний хвастун?
"Разве возможно такое циническое и смешное сопоставление?"
Разумихин отчаянно покраснел при этой мысли, и вдруг, как нарочно, в это же самое мгновение, ясно припомнилось ему, как он говорил им вчера, стоя на лестнице, что хозяйка приревнует его к Авдотье Романовне... это уж было невыносимо.