- И Порфирию.
- Так что ж, что Порфирию?
- Кстати, имеешь ты какое-нибудь влияние на тех-то, на мать да сестру?
Осторожнее бы с ним сегодня...
- Сговорятся! - неохотно ответил Разумихин.
- И чего он так на этого Лужина?
Человек с деньгами, ей, кажется, не противен... а ведь у них ни шиша? а?
- Да чего ты-то выпытываешь? - раздражительно крикнул Разумихин, - почем я знаю, шиш или ни шиша?
Спроси сам, может, и узнаешь...
- Фу, как ты глуп иногда!
Вчерашний хмель сидит...
До свидания; поблагодари от меня Прасковью Павловну свою за ночлег.
Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили...
Я не удостоился лицезреть...
Ровно в девять часов Разумихин явился в нумера Бакалеева.
Обе дамы ждали его давным-давно с истерическим нетерпением.
Поднялись они часов с семи или даже раньше.
Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за что тотчас же рассердился - на себя, разумеется.
Он рассчитал без хозяина: Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и чуть не поцеловала их.
Он робко глянул на Авдотью Романовну; но и в этом надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.
Услышав, что "еще не просыпался", но "все отлично", Пульхерия Александровна объявила, что это и к лучшему, "потому что ей очень, очень, очень надо предварительно переговорить".
Последовал вопрос о чае и приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина.
Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно.
Разумихин энергически ругнул было нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался, когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без перерыву.
Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно прерываемый и переспрашиваемый, и успел передать все главнейшие и необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его.
Он многое, впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в конторе со всеми последствиями.
Рассказ его жадно слушали; но когда он думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что для них он как будто еще и не начинал.
- Скажите, скажите мне, как вы думаете... ах, извините, я еще до сих пор не знаю вашего имени? - торопилась Пульхерия Александровна.
- Дмитрий Прокофьич.
- Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать... как вообще... он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит?
Всегда ли он такой раздражительный?
Какие у него желания и, так сказать, мечты, если можно?
Что именно теперь имеет на него особенное влияние?
Одним словом, я бы желала...
- Ах, маменька, как же можно на это все так вдруг отвечать! - заметила Дуня.
- Ах боже мой, ведь я совсем, совсем, совсем не таким его ожидала встретить, Дмитрий Прокофьич.
- Это уж очень естественно-с, - отвечал Дмитрий Прокофьич.
- Матери у меня нет, ну а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не узнает, даже снаружи, а человек умный; ну а в три года вашей разлуки много воды ушло.
Да и что вам сказать?
Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик.
Великодушен и добр.
Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце.
Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно сменяются.
Ужасно иногда неразговорчив! Все ему некогда, все ему мешают, а сам лежит, ничего не делает.
Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает.
Не дослушивает, что говорят.
Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются.
Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то.
Ну, что еще?..