Показалось ему вдруг тоже, что ужасно ему теперь отвратительно проходить мимо той скамейки, на которой он тогда, по уходе девочки, сидел и раздумывал, и ужасно тоже будет тяжело встретить опять того усача, которому от тогда дал двугривенный:
"Черт его возьми!"
Он шел, смотря кругом рассеянно и злобно.
Все мысли его кружились теперь около одного какого-то главного пункта, - и он сам чувствовал, что это действительно такой главный пункт и есть и что теперь, именно теперь, он остался один на один с этим главным пунктом, - и что это даже в первый раз после этих двух месяцев.
"А черт возьми это все! - подумал он вдруг в припадке неистощимой злобы.
- Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию!
Как это, господи, глупо!..
А сколько я налгал и наподличал сегодня!
Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем!
А впрочем, вздор и это!
Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал!
Совсем не то!
Совсем не то!..
Вдруг он остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно простой вопрос разом сбил его с толку и горько его изумил:
"Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел?
Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал...
Это как же?"
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это не новый вопрос для него; и когда ночью решено было в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно...
Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено, в ту самую минуту, когда он над сундуком сидел и футляры из него таскал...
А ведь так!..
"Это оттого что я очень болен, - угрюмо решил он наконец, - я сам измучил и истерзал себя, и сам не знаю, что делаю...
И вчера, и третьего дня, и все это время терзал себя...
Выздоровлю и... не буду терзать себя...
А ну как совсем и не выздоровлю?
Господи! Как это мне все надоело!.."
Он шел не останавливаясь.
Ему ужасно хотелось как-нибудь рассеяться, но он не знал, что сделать и что предпринять.
Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им все более и более почти с каждой минутой: это было какое-то бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное.
Ему гадки были все встречные, - гадки были их лица, походка, движения.
Просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил...
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста.
"Вот тут он живет, в этом доме, - подумал он. - Что это, да никак я к Разумихину сам пришел!
Опять та же история, как тогда...
А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел да сюда зашел?
Все равно; сказал я... третьего дня... что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду!
Будто уж я и не могу теперь зайти..."
Он поднялся к Разумихину в пятый этаж.
Тот был дома, в своей каморке, и в эту минуту занимался, писал, и сам ему отпер.
Месяца четыре как они не видались.
Разумихин сидел у себя в истрепанном до лохмотьев халате, в туфлях на босу ногу, всклокоченный, небритый и неумытый.
На лице его выразилось удивление.
- Что ты? - закричал он, осматривая с ног до головы вошедшего товарища; затем помолчал и присвистнул.
- Неужели уж так плохо?
Да ты, брат, нашего брата перещеголял, - прибавил он, глядя на лохмотья Раскольникова.
- Да садись же, устал небось! - и когда тот повалился на клеенчатый турецкий диван, который был еще хуже его собственного, Разумихин разглядел вдруг, что гость его болен.
- Да ты серьезно болен, знаешь ты это?
- Он стал щупать его пульс; Раскольников вырвал руку.
- Не надо, - сказал он, - я пришел... вот что: у меня уроков никаких... я хотел было... впрочем, мне совсем не надо уроков...
- А знаешь что?
Ведь ты бредишь! - заметил наблюдавший его пристально Разумихин.