- Ну уж ты, востроногий! - пробормотала Настасья и пошла исполнять повеление.
Дико и с напряжением продолжал приглядываться Раскольников.
Тем временем Разумихин пересел к нему на диван, неуклюже, как медведь, обхватил левою рукой его голову, несмотря на то что он и сам бы мог приподняться, а правою поднес к его рту ложку супу, несколько раз предварительно подув на нее, чтоб он не обжегся.
Но суп был только что теплый.
Раскольников с жадностию проглотил одну ложку, потом другую, третью.
Но поднеся несколько ложек, Разумихин вдруг приостановился и объявил, что насчет дальнейшего надо посоветоваться с Зосимовым.
Вошла Настасья, неся две бутылки пива.
- А чаю хочешь?
- Хочу.
- Катай скорей и чаю, Настасья, потому насчет чаю, кажется, можно и без факультета.
Но вот и пивцо! - он пересел на свой стул, придвинул к себе суп, говядину и стал есть с таким аппетитом, как будто три дня не ел.
- Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, - пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, - и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует.
Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую.
А вот и Настасья с чаем.
Эка проворная!
Настенька, хошь пивца?
- И, ну те к проказнику!
- А чайку?
- Чайку, пожалуй.
- Наливай.
Постой, я сам тебе налью; садись за стол.
Он тотчас же распорядился, налил, потом налил еще другую чашку, бросил свой завтрак и пересел опять на диван.
По-прежнему обхватил он левою рукой голову больного, приподнял его и начал поить с чайной ложечки чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая на ложку, как будто в этом процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления.
Раскольников молчал и не сопротивлялся, несмотря на то что чувствовал в себе весьма достаточно сил приподняться и усидеть на диване безо всякой посторонней помощи, и не только владеть руками настолько, чтобы удержать ложку или чашку, но даже, может быть, и ходить.
Но по какой-то странной, чуть не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если надо, даже еще не совсем понимающим, а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит?
Впрочем, он не совладал с своим отвращением: схлебнув ложек десять чаю, он вдруг высвободил свою голову, капризно оттолкнул ложку и повалился опять на подушку.
Под головами его действительно лежали теперь настоящие подушки - пуховые и с чистыми наволочками; он это тоже заметил и взял в соображение.
- Надо, чтобы Пашенька сегодня же нам малинового варенья принесла, питье ему сделать, - сказал Разумихин, усаживаясь на свое место и опять принимаясь за суп и за пиво.
- А где она тебе малины возьмет? - спросила Настасья, держа на растопыренных пяти пальцах блюдечко и процеживая в себя чай "через сахар".
- Малину, друг мой, она возьмет в лавочке.
Видишь, Родя, тут без тебя целая история произошла.
Когда ты таким мошенническим образом удрал от меня и квартиры не сказал, меня вдруг такое зло взяло, что я положил тебя разыскать и казнить.
В тот же день и приступил.
Уж я ходил, ходил, расспрашивал, расспрашивал!
Эту-то, теперешнюю квартиру я забыл; впрочем, я ее никогда и не помнил, потому что не знал. Ну, а прежнюю квартиру, - помню только, что у Пяти Углов, Харламова дом.
Искал, искал я этот Харламов дом, - а ведь вышло потом, что он вовсе и не Харламов дом, а Буха, - как иногда в звуках-то сбиваешься!
Ну я и рассердился.
Рассердился да и пошел, была не была, на другой день в адресный стол, и представь себе: в две минуты тебя мне разыскали.
Ты там записан.
- Записан!
- Еще бы; а вот генерала Кобелева никак не могли там при мне разыскать.
Ну-с, долго рассказывать.
Только как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе, а наконец и с Пашенькой, - это уж был венец; вот и она знает...
- Усахарил, - пробормотала Настасья, плутовски усмехаясь.
- Да вы бы внакладочку, Настасья Никифоровна.
- Ну ты, пес! - вдруг крикнула Настасья и прыснула со смеху.
- А ведь я Петровна, а не Никифоровна, - прибавила она вдруг, когда перестала смеяться.
- Будем ценить-с.
Ну так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить, так чтобы все предрассудки в здешней местности разом искоренить, но Пашенька победила.
Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была такая... авенантненькая... а?