А что поношенное, так это, по правде, и лучше: мягче, нежнее...
Видишь, Родя, чтобы сделать в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь, то несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке.
Нынче летний сезон, и я покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует, так придется ж бросать... тем более что все это тогда уж успеет само разрушиться, если не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств.
Ну, цени!
Сколько, по-твоему?
Два рубля двадцать пять копеек!
И помни, опять с прежним условием: эти износишь, на будущий год другие даром берешь!
В лавке Федяева иначе не торгуют: раз заплатил, и на всю жизнь довольно, потому другой раз и сам не пойдешь.
Ну-с, приступим теперь к сапогам - каковы?
Ведь видно, что поношенные, а ведь месяца на два удовлетворят, потому что заграничная работа и товар заграничный: секретарь английского посольства прошлую неделю на Толкучем спустил; всего шесть дней и носил, да деньги очень понадобились.
Цена один рубль пятьдесят копеек.
Удачно?
- Да може, не впору! - заметила Настасья.
- Не впору!
А это что? - и он вытащил из кармана старый, закорузлый, весь облепленный засохшею грязью, дырявый сапог Раскольникова, - я с запасом ходил, мне и восстановили по этому чудищу настоящий размер.
Все это дело сердечно велось.
А насчет белья с хозяйкой столковались.
Вот, во-первых, три рубашки холстинные, но с модным верхом...
Ну-с, итак: восемь гривен картуз, два рубля двадцать пять прочее одеяние, итого три рубля пять копеек; рубль пятьдесят сапоги - потому что уж очень хорошие - итого четыре рубля пятьдесят пять копеек, да пять рублей все белье - оптом сторговались, - итого ровно девять рублей пятьдесят пять копеек.
Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять, - и таким образом, Родя, ты теперь во всем костюме восстановлен, потому что, по моему мнению, твое пальто не только еще может служить, но даже имеет в себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать!
Насчет носков и прочего остального предоставляю тебе самому; денег остается нам двадцать пять рубликов, а о Пашеньке и об уплате за квартиру не беспокойся; я говорил: кредит безграничнейший.
А теперь, брат, позволь тебе белье переменить, а то, пожалуй, болезнь в рубашке-то только теперь и сидит...
- Оставь!
Не хочу! - отмахивался Раскольников, с отвращением слушавший напряженно-игривую реляцию Разумихина о покупке платья...
- Это, брат, невозможно; из чего ж я сапоги топтал! - настаивал Разумихин.
- Настасьюшка, не стыдитесь, а помогите, вот так! - и, несмотря на сопротивление Раскольникова, он все-таки переменил ему белье.
Тот повалился на изголовье и минуты две не говорил ни слова.
"Долго же не отвяжутся!" - думал он.
- Из каких денег это все куплено? - спросил он наконец, глядя в стену.
- Денег?
Вот тебе на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и это забыл?
- Теперь помню... - проговорил Раскольников, после долгой и угрюмой задумчивости.
Разумихин, нахмурясь, с беспокойством на него посматривал.
Дверь отворилась, и вошел высокий и плотный человек, как будто тоже уже несколько знакомый с виду Раскольникову. - Зосимов! Наконец-то! - крикнул Разумихин, обрадовавшись.
IV
Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в очках и с большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце.
Было ему лет двадцать семь.
Одет он был в широком щегольском легком пальто, в светлых летних брюках, и вообще все было на нем широко, щегольское и с иголочки; белье безукоризненное, цепь к часам массивная.
Манера его была медленная, как будто вялая и в то же время изученно-развязная; претензия, впрочем усиленно скрываемая, проглядывала поминутно.
Все, его знавшие, находили его человеком тяжелым, но говорили, что свое дело знает.
- Я, брат, два раза к тебе заходил...
Видишь, очнулся! - крикнул Разумихин.
- Вижу, вижу; ну так как же мы теперь себя чувствуем, а? - обратился Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
- Да все хандрит, - продолжал Разумихин, - белье мы ему сейчас переменили, так чуть не заплакал.
- Понятное дело; белье можно бы и после, коль сам не желает...
Пульс славный.
Голова-то все еще немного болит, а?
- Я здоров, я совершенно здоров! - настойчиво и раздражительно проговорил Раскольников, приподнявшись вдруг на диване и сверкнув глазами, но тотчас же повалился опять на подушку и оборотился к стене.
Зосимов пристально наблюдал его.
- Очень хорошо... все как следует, - вяло произнес он.