"Знать не знаю, ведать не ведаю.
Впервой от Афанасия Павлыча, на третьи сутки, в распивошной услыхал". -
"А где серьги взял?" -
"На панели нашел". -
"Почему на другой день не явился с Митреем на работу?" -
"Потому этта я загулял". -
"А где гулял?" -
"А там-то и там-то". -
"Почему бежал от Душкина?" -
"Потому уж испужались мы тогда очинна". -
"Чего испугался?" -
"А што засудят". -
"Как же ты мог испугаться того, коли ты чувствуешь себя ни в чем не виновным?.."
Ну веришь иль не веришь, Зосимов, этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно передали!
Каково? Каково?
- Ну, нет, однако ж, улики-то существуют.
- Да я не про улики теперь, я про вопрос, про то, как они сущность-то свою понимают!
Ну, да черт!.. Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали, ну и повинился:
"Не на панели, дескать, нашел, а в фатере нашел, в которой мы с Митреем мазали". -
"Каким таким манером?" -
"А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул этта он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним.
И бегу этта я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить, набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил, и повалил, и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
А потом Митька ослободился да на улицу и побег, а я за ним, да не догнал и воротился в фатеру один, - потому прибираться надоть бы было.
Стал я собирать и жду Митрея, авось подойдет. Да у дверей в сени, за стенкой, в углу, на коробку и наступил.
Смотрю, лежит, в гумаге завернута.
Я гумагу-то снял, вижу крючочки такие махочкие, крючочки-то мы этта поснимали - ан в коробке-то серьги..."
- За дверьми?
За дверями лежала?
За дверями? - вскричал вдруг Раскольников, мутным, испуганным взглядом смотря на Разумихина, и медленно приподнялся, опираясь рукой, на диване.
- Да... а что?
Что с тобой?
Чего ты так?
- Разумихин тоже приподнялся с места.
- Ничего!.. - едва слышно отвечал Раскольников, опускаясь опять на подушку и опять отворачиваясь к стене.
Все помолчали немного.
- Задремал, должно быть, спросонья, - проговорил наконец Разумихин, вопросительно смотря на Зосимова; тот сделал легкий отрицательный знак головой.
- Ну, продолжай же, - сказал Зосимов, - что дальше?
- Да что дольше?
Только что он увидал серьги, как тотчас же, забыв и квартиру, и Митьку, схватил шапку и побежал к Душкину и, как известно, получил от него рубль, а ему соврал, что нашел на панели, и тотчас же загулял.
А про убийство подтверждает прежнее:
"Знать не знаю, ведать не ведаю, только на третий день услыхал". -
"А зачем же ты до сих пор не являлся?" -
"Со страху". -
"А повеситься зачем хотел?" -
"От думы". -
"От какой думы?" -
"А што засудят".
Ну, вот и вся история.
Теперь, как думаешь, что они отсюда извлекли?
- Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт.