Не на волю ж выпустить твоего красильщика?
- Да ведь они ж его прямо в убийцы теперь записали!
У них уж и сомнений нет никаких...
- Да врешь; горячишься.
Ну, а серьги?
Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, - согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть?
Это немало при таком следствии.
- Как попали!
Как попали? - вскричал Разумихин, - и неужели ты, доктор, ты, который, прежде всего, человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, - неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура, этот Николай?
Неужели не видишь с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть?
Точнехонько так и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
- Святейшая правда!
Однако ж сам признался, что с первого разу солгал?
- Слушай меня, слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в эту самую минуту с извозчика встал и в подворотню входил об руку с дамою, - все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил.
Лежат они поперек дороги и проход загораживают; их ругают со всех сторон, а они, "как малые ребята" (буквальное выражение свидетелей), лежат друг на друге, визжат, дерутся и хохочут, оба хохочут взапуски, с самыми смешными рожами, и один другого догонять, точно дети, на улицу выбежали.
Слышал?
Теперь строго заметь себе: тела наверху еще теплые, слышишь, теплые, так нашли их!
Если убили они, или только один Николай, и при этом ограбили сундуки со взломом, или только участвовали чем-нибудь в грабеже, то позволь тебе задать всего только один вопрос: хохот, ребяческая драка под воротами, - с топорами, с кровью, с злодейскою хитростью, осторожностью, грабежом?
Тотчас же убили, всего какихнибудь пять или десять минут назад, - потому так выходит, тела еще теплые, - и вдруг, бросив и тела, и квартиру отпертую, и зная, что сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они, как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
- Конечно, странно!
Разумеется, невозможно, но...
- Нет, брат, не но, а если серьги, в тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру - однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, - то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и тем паче, что они факты неотразимые.
А как ты думаешь, по характеру нашей юриспруденции, примут или способны ль они принять такой факт, - основанный единственно только на одной психологической невозможности, на одном только душевном настроении, - за факт неотразимый и все обвинительные и вещественные факты, каковы бы они ни были, разрушающий?
Нет, не примут, не примут ни за что, потому-де коробку нашли и человек удавиться хотел, "чего не могло быть, если б не чувствовал себя виноватым!"
Вот капитальный вопрос, вот из чего горячусь я! Пойми!
- Да я и вижу, что ты горячишься.
Постой, забыл спросить: чем доказано, что коробка с серьгами действительно из старухина сундука?
- Это доказано, - отвечал Разумихин, нахмурясь и как бы нехотя, - Кох узнал вещь и закладчика указал, а тот положительно доказал, что вещь точно его.
- Плохо.
Теперь еще: не видал ли кто-нибудь Николая в то время, когда Кох да Пестряков наверх прошли, и нельзя ли это чем-нибудь доказать?
- То-то и есть, что никто не видал, - отвечал Разумихин с досадой, - то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их не заметили, когда наверх проходили, хотя их свидетельство и не очень много бы теперь значило.
"Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания не обратили и не помним точно, были ли там в ту минуту работники или нет".
- Гм.
Стало быть, всего только и есть оправдания, что тузили друг друга и хохотали.
Положим, это сильное доказательство, но...
Позволь теперь: как же ты сам-то весь факт объясняешь?
Находку серег чем объясняешь, коли действительно он их так нашел, как показывает?
- Чем объясняю?
Да чего тут объяснять: дело ясное!
По крайней мере дорога, по которой надо дело вести, ясна и доказана, и именно коробка доказала ее.
Настоящий убийца обронил эти серьги.
Убийца был наверху, когда Кох и Пестряков стучались, и сидел на запоре.
Кох сдурил и пошел вниз; тут убийца выскочил и побежал тоже вниз, потому никакого другого у него не было выхода.
На лестнице спрятался он от Коха, Пестрякова и дворника в пустую квартиру, именно в ту минуту, когда Дмитрий и Николай из нее выбежали, простоял за дверью, когда дворник и те проходили наверх, переждал, пока затихли шаги, и сошел себе вниз преспокойно, ровно в ту самую минуту, когда Дмитрий с Николаем на улицу выбежали, и все разошлись, и никого под воротами не осталось.
Может, и видели его, да не заметили; мало ли народу проходит?
А коробку он выронил из кармана, когда за дверью стоял, и не заметил, что выронил, потому не до того ему было.
Коробка же ясно доказывает, что он именно там стоял.
Вот и вся штука!
- Хитро!
Нет, брат, это хитро.