Тотчас же бросился он к свету осматривать носок и бахрому:
"Пятна есть, но не совсем приметно; все загрязнилось, затерлось и уже выцвело.
Кто не знает заранее - ничего не разглядит.
Настасья, стало быть, ничего издали не могла приметить, слава богу!"
Тогда с трепетом распечатал он повестку и стал читать; долго читал он и наконец-то понял.
Это была обыкновенная повестка из квартала явиться на сегодняшний день, в половине десятого, в контору квартального надзирателя.
"Да когда ж это бывало?
Никаких я дел сам по себе не имею с полицией!
И почему как раз сегодня? - думал он в мучительном недоумении.
- Господи, поскорей бы уж!"
Он было бросился на колени молиться, но даже сам рассмеялся, - не над молитвой, а над собой.
Он поспешно стал одеваться.
"Пропаду так пропаду, все равно!
Носок надеть! - вздумалось вдруг ему, - еще больше затрется в пыли, и следы пропадут".
Но только что он надел, тотчас же и сдернул его с отвращением и ужасом.
Сдернул, но, сообразив, что другого нет, взял и надел опять - и опять рассмеялся.
"Все это условно, все относительно, все это одни только формы, - подумал он мельком, одним только краешком мысли, а сам дрожа всем телом, - ведь вот надел же!
Ведь кончил же тем, что надел!"
Смех, впрочем, тотчас же сменился отчаянием.
"Нет, не по силам..." подумалось ему.
Ноги его дрожали.
"От страху", - пробормотал он про себя.
Голова кружилась и болела от жару.
"Это хитрость!
Это они хотят заманить меня хитростью и вдруг сбить на всем, - продолжал он про себя, выходя на лестницу. - Скверно то, что я почти в бреду... я могу соврать какую-нибудь глупость..."
На лестнице он вспомнил, что оставляет все вещи так, в обойной дыре, - "а тут, пожалуй, нарочно без него обыск", - вспомнил и остановился.
Но такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели вдруг овладели им, что он махнул рукой и пошел дальше.
"Только бы поскорей!.."
На улице опять жара стояла невыносимая; хоть бы капля дождя во все эти дни.
Опять пыль, кирпич и известка, опять вонь из лавочек и распивочных, опять поминутно пьяные, чухонцы-разносчики и полуразвалившиеся извозчики.
Солнце ярко блеснуло ему в глаза, так что больно стало глядеть и голова его совсем закружилась, - обыкновенное ощущение лихорадочного, выходящего вдруг на улицу в яркий солнечный день.
Дойдя до поворота во вчерашнюю улицу, он с мучительною тревогой заглянул в нее, на тот дом... и тотчас же отвел глаза.
"Если спросят, я, может быть, и скажу", - подумал он, подходя к конторе.
Контора была от него с четверть версты.
Она только что переехала на новую квартиру, в новый дом, в четвертый этаж.
На прежней квартире он был когда-то мельком, но очень давно.
Войдя под ворота, он увидел направо лестницу, по которой сходил мужик с книжкой в руках: "дворник, значит; значит, тут и есть контора", и он стал подниматься наверх наугад.
Спрашивать ни у кого ни об чем не хотел.
"Войду, стану на колена и все расскажу..." - подумал он, входя в четвертый этаж.
Лестница была узенькая, крутая и вся в помоях.
Все кухни всех квартир во всех четырех этажах отворялись на эту лестницу и стояли так почти целый день.
Оттого была страшная духота.
Вверх и вниз всходили и сходили дворники с книжками под мышкой, хожалые и разный люд обоего пола - посетители.
Дверь в самую контору была тоже настежь отворена.
Он вошел и остановился в прихожей.
Тут все стояли и ждали какие-то мужики. Здесь тоже духота была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежею, еще невыстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат.
Переждав немного, он рассудил подвинуться еще вперед, в следующую комнату Все крошечные и низенькие были комнаты.
Страшное нетерпение тянуло его все дальше и дальше.
Никто не замечал его.
Во второй комнате сидели и писали какие-то писцы, одетые разве немного его получше, на вид все странный какой-то народ.