Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, своих превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в мыслях...
Но я все-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в таком извращенном фантазией виде могла понять и представить дело...
И наконец... наконец...
- А знаете что? - вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, - знаете что?
- А что-с?
- Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом.
Несколько секунд длилось молчание.
- А то, что если вы еще раз... осмелитесь упомянуть хоть одно слово... о моей матери... то я вас с лестницы кувырком спущу!
- Что с тобой! - крикнул Разумихин.
- А, так вот оно что-с!
- Лужин побледнел и закусил губу.
- Слушайте, сударь, меня, - начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но все-таки задыхаясь, - я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать еще более.
Многое я бы мог простить больному и родственнику, но теперь... вам... никогда-с...
- Я не болен! - вскричал Раскольников.
- Тем паче-с...
- Убирайтесь к черту!
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его.
Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь.
И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление.
- Можно ли, можно ли так? - говорил озадаченный Разумихин, качая головой.
- Оставьте, оставьте меня все! - в исступлении вскричал Раскольников.
- Да оставите ли вы меня наконец, мучители!
Я вас не боюсь!
Я никого, никого теперь не боюсь!
Прочь от меня!
Я один хочу быть, один, один, один!
- Пойдем! - сказал Зосимов, кивнул Разумихину.
- Помилуй, да разве можно его так оставлять.
- Пойдем! - настойчиво повторил Зосимов и вышел.
Разумихин подумал и побежал догонять его.
- Хуже могло быть, если бы мы его не послушались, - сказал Зосимов, уже на лестнице.
- Раздражать невозможно...
- Что с ним?
- Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего!
Давеча он был в силах...
Знаешь, у него что-то есть на уме!
Что-то неподвижное, тяготящее...
Этого я очень боюсь; непременно!
- Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович!
По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой болезнью, письмо получил...
- Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело.
А заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта, от которого из себя выходит: это убийство...
- Да, да! - подхватил Разумихин, - очень заметил!
Интересуется, пугается.
Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в обморок упал.
- Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу.
Интересует он меня, очень!
Через полчаса зайду наведаться...
Воспаления, впрочем, не будет...
- Спасибо тебе!