Уж простите, ваше сиятельство, великодушно.
- Это харчевня, наверху-то?
- Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся...
Люли!
Раскольников перешел через площадь.
Там, на углу, стояла густая толпа народа, все мужиков.
Он залез в самую густоту, заглядывая в лица.
Его почему-то тянуло со всеми заговаривать.
Но мужики не обращали внимания на него, и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками.
Он постоял, подумал и пошел направо, тротуаром, по направлению к В-му.
Миновав площадь, он попал в переулок... Он и прежде проходил этим коротеньким переулком, делающим колено и ведущим с площади в Садовую.
В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам, когда тошно становилось, "чтоб еще тошней было".
Теперь же он вошел, ни о чем не думая.
Тут есть большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегали женщины, одетые, как ходят "по соседству" - простоволосые и в одних платьях.
В двух-трех местах они толпились на тротуаре группами, преимущественно у сходов в нижний этаж, куда, по двум ступенькам, можно было спускаться в разные весьма увеселительные заведения.
В одном из них, в эту минуту, шел стук и гам на всю улицу, тренькала гитара, пели песни, и было очень весело.
Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали.
Подле, на мостовой, шлялся, громко ругаясь, пьяный солдат с папироской и, казалось, куда-то хотел войти, но как будто забыл куда.
Один оборванец ругался с другим оборванцем, и какойто мертво-пьяный валялся поперек улицы.
Раскольников остановился у большой группы женщин.
Они разговаривали сиплыми голосами; все были в ситцевых платьях, в козловых башмаках и простоволосые.
Иным было лет за сорок, но были и лет по семнадцати, почти все с глазами подбитыми.
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам, там, внизу... Оттуда слышно было, как среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт каблуками.
Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и любопытно заглядывал с тротуара в сени.
Ты мой бутошник прикрасной Ты не бей меня напрасно! -
разливался тоненький голос певца.
Раскольникову ужасно захотелось расслушать, что поют, точно в этом и было все дело.
"Не зайти ли? - подумал он.
- Хохочут!
Спьяну.
А что ж, не напиться ли пьяным?"
- Не зайдете, милый барин? - спросила одна из женщин довольно звонким и не совсем еще осипшим голосом.
Она была молода и даже не отвратительна - одна из всей группы.
- Вишь, хорошенькая! - отвечал он, приподнявшись и поглядев на нее.
Она улыбнулась; комплимент ей очень понравился.
- Вы и сами прехорошенькие, - сказала она.
- Какие худые! - заметила басом другая, - из больницы, что ль выписались?
- Кажись и генеральские дочки, а носы все курносые! - перебил вдруг подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро смеющейся харей.
- Вишь, веселье!
- Проходи, коль пришел!
- Пройду!
Сласть! И он кувыркнулся вниз.
Раскольников тронулся дальше.
- Послушайте, барин! - крикнула вслед девица.
- Что?
Она законфузилась.
- Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то совести при вас не соберу.
Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек на выпивку!
Раскольников вынул сколько вынулось: три пятака.
- Ах, какой добреющий барин!