- Как тебя зовут?
- А Дуклиду спросите.
- Нет уж, это что же, - вдруг заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду.
- Это уж я и не знаю, как это так просить!
Я бы, кажется, от одной только совести провалилась...
Раскольников любопытно поглядел на говорившую.
Это была рябая девка, лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой.
Говорила и осуждала она спокойно и серьезно.
"Где это, - подумал Раскольников, идя далее, - где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, - а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, - и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, - то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Только бы жить, жить и жить!
Как бы ни жить - только жить!..
Экая правда!
Господи, какая правда!
Подлец человек!
И подлец тот, кто его за это подлецом называет", - прибавил он через минуту.
Он вышел на другую улицу:
"Ба! "Хрустальный дворец"!
Давеча Разумихин говорил про "Хрустальный дворец".
Только, чего бишь я хотел-то?
Да, прочесть!..
Зосимов говорил, что в газетах читал..."
- Газеты есть? - спросил он, входя в весьма просторное и даже опрятное трактирное заведение о нескольких комнатах, впрочем довольно пустых.
Два-три посетителя пили чай, да в одной дальней комнате сидела группа, человека в четыре, и пили шампанское.
Раскольникову показалось, что между ними Заметов. Впрочем, издали нельзя было хорошо рассмотреть.
"А пусть!" - подумал он.
- Водки прикажете-с? - спросил половой.
- Чаю подай. Да принеси ты мне газет, старых, этак дней за пять сряду, а я тебе на водку дам.
- Слушаю-с. Вот сегодняшние-с.
И водки прикажете-с?
Старые газеты и чай явились.
Раскольников уселся и стал отыскивать:
"Излер - Излер - Ацтеки - Ацтеки - Излер - Бартола - Массимо - Ацтеки - Излер... фу, черт!
А, вот отметки: провалилась с лестницы - мещанин сгорел с вина - пожар на Песках - пожар на Петербургской - еще пожар на Петербургской- еще пожар на Петербургской - Излер - Излер - Излер - Излер - Массимо...
А вот..."
Он отыскал наконец то, чего добивался, и стал читать; строки прыгали в его глазах, он, однако ж, дочел все "известие" и жадно принялся отыскивать в следующих нумерах позднейшие прибавления.
Руки его дрожали, перебирая листы, от судорожного нетерпения.
Вдруг кто-то сел подле него, за его столом.
Он заглянул - Заметов, тот же самый Заметов и в том же виде, с перстнями, с цепочками, с пробором в черных вьющихся и напомаженных волосах, в щегольском жилете и в несколько потертом сюртуке и несвежем белье.
Он был весел, по крайней мере очень весело и добродушно улыбался.
Смуглое лицо его немного разгорелось от выпитого шампанского.
- Как! Вы здесь? - начал он с недоумением и таким тоном, как бы век был знаком, - а мне вчера еще говорил Разумихин, что вы все не в памяти.
Вот странно!
А ведь я был у вас...
Раскольников знал, что он подойдет.
Он отложил газеты и поворотился к Заметову.
На его губах была усмешка, и какое-то новое раздражительное нетерпение проглядывало в этой усмешке.
- Это я знаю, что вы были, - отвечал он, - слышал-с.
Носок отыскивали...
А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с ним к Лавизе Ивановне ходили, вот про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а он все не понимал, помните?
Уж как бы, кажется, не понять - дело ясное... а?