Четыре пересчитал, а пятую принял не считая, на веру, чтобы только в карман да убежать поскорее.
Ну, и возбудил подозрение.
И лопнуло все из-за одного дурака!
Да разве так возможно?
- Что руки-то дрогнули? - подхватил Заметов, - нет, это возможно-с.
Нет, это я совершенно уверен, что это возможно.
Иной раз не выдержишь.
- Этого-то?
- А вы, небось, выдержите?
Нет, я бы не выдержал!
За сто рублей награждения идти на этакий ужас!
Идти с фальшивым билетом - куда же? - в банкирскую контору, где на этом собаку съели, - нет, я бы сконфузился.
А вы не сконфузитесь?
Раскольникову ужасно вдруг захотелось опять "язык высунуть".
Озноб, минутами, проходил по спине его.
- Я бы не так сделал, - начал он издалека.
- Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак раза четыре со всех концов, в каждую бумажку всматриваясь, и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да и вынул бы какую-нибудь пятидесятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее и опять на свет - не фальшивая ли?
"Я, дескать, боюсь: у меня родственница одна двадцать пять рублей таким образом намедни потеряла"; и историю бы тут рассказал.
А как стал бы третью тысячу считать - нет, позвольте: я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, - да этак бы все-то пять.
А как кончил бы, из пятой да из второй вынул бы по кредитке, да опять на свет, да опять сомнительно, "перемените, пожалуйста", - да до седьмого поту конторщика бы довел, так что он меня как с рук-то сбыть уж не знал бы!
Кончил бы все наконец, пошел, двери бы отворил - да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, - вот я бы как сделал!
- Фу, какие вы страшные вещи говорите! - сказал, смеясь, Заметов.
- Только все это один разговор, а на деле, наверно споткнулись бы.
Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя.
Да чего ходить - вот пример: в нашей-то части старуху убили.
Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, - а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно...
Раскольников как будто обиделся.
- Видно!
А вот поймайте-ка его, подите, теперь! - вскрикнул он, злорадно подзадоривая Заметова.
- Что ж, поймают.
- Кто?
Вы?
Вам поймать?
Упрыгаетесь!
Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет?
То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, - ну как же не он?
Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
- То-то и есть что они все так делают, - отвечал Заметов, - убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался.
На трате-то их и ловят. Не все же такие, как вы хитрецы.
Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
Раскольников нахмурил брови и пристально посмотрел на Заметова.
- Вы, кажется, разлакомились и хотите узнать, как бы я и тут поступил? - спросил он с неудовольствием.
- Хотелось бы, - твердо и серьезно ответил тот.
Слишком что-то серьезно стал он говорить и смотреть.
- Очень?
- Очень.
- Хорошо.
Я вот бы как поступил, - начал Раскольников, опять вдруг приближая свое лицо к лицу Заметова, опять в упор смотря на него и говоря опять шепотом, так что тот даже вздрогнул на этот раз.
- Я бы вот как сделал: я бы взял деньги и вещи и, как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы одни, и почти нет никого, - огород какой-нибудь или в этом роде.
Наглядел бы я там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень, этак в пуд или полтора весу, где-нибудь в углу, у забора, что с построения дома, может, лежит; приподнял бы этот камень - под ним ямка должна быть, - да в ямку-то эту все бы вещи и деньги и сложил.