Он обратился к одному из них.
- Чего тебе?
Он показал повестку из конторы.
- Вы студент? - спросил тот, взглянув на повестку.
- Да, бывший студент.
Писец оглядел его, впрочем без всякого любопытства.
Это был какой-то особенно взъерошенный человек с неподвижною идеей во взгляде.
"От этого ничего не узнаешь, потому что ему все равно", - подумал Раскольников.
- Ступайте туда, к письмоводителю, - сказал писец и ткнул вперед пальцем, показывая на самую последнюю комнату.
Он вошел в эту комнату (четвертую по порядку), тесную и битком набитую публикой - народом, несколько почище одетым, чем в тех комнатах.
Между посетителями были две дамы.
Одна в трауре, бедно одетая, сидела за столом против письмоводителя и что-то писала под его диктовку.
Другая же дама, очень полная и багровокрасная, с пятнами, видная женщина, и что-то уж очень пышно одетая, с брошкой на груди, величиной в чайное блюдечко, стояла в сторонке и чего-то ждала.
Раскольников сунул письмоводителю свою повестку.
Тот мельком взглянул на нее, сказал: "подождите" и продолжал заниматься с траурною дамой.
Он перевел дух свободнее.
"Наверно, не то!"
Мало-помалу он стал ободряться, он усовещивал себя всеми силами ободриться и опомниться.
"Какая-нибудь глупость, какая-нибудь самая мелкая неосторожность, и я могу всего себя выдать!
Гм... жаль, что здесь воздуху нет, - прибавил он, - духота...
Голова еще больше кружится... и ум тоже..."
Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок.
Он сам боялся не совладеть с собой. Он старался прицепиться к чему-нибудь и о чем бы нибудь думать, о совершенно постороннем, но это совсем не удавалось.
Письмоводитель сильно, впрочем, интересовал его: ему все хотелось что-нибудь угадать по его лицу, раскусить.
Это был очень молодой человек, лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и распомаженный, со множеством перстней и колец на белых отчищенных щетками пальцах и золотыми цепями на жилете.
С одним бывшим тут иностранцем он даже сказал слова два по-французски, и очень удовлетворительно.
- Луиза Ивановна, вы бы сели, - сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не смея сама сесть, хотя стул был рядом.
- Ich danke, - сказала та и тихо, с шелковым шумом, опустилась на стул.
Светло-голубое с белою кружевною отделкой платье ее, точно воздушный шар, распространилось вокруг стула и заняло чуть не полкомнаты.
Понесло духами.
Но дама, очевидно, робела того, что занимает полкомнаты и что от нее так несет духами, хотя и улыбалась трусливо и нахально вместе, но с явным беспокойством.
Траурная дама наконец кончила и стала вставать.
Вдруг, с некоторым шумом, весьма молодцевато и как-то особенно повертывая с каждым шагом плечами, вошел офицер, бросил фуражку с кокардой на стол и сел в кресла.
Пышная дама так и подпрыгнула с места, его завидя, и с каким-то особенным восторгом принялась приседать; но офицер не обратил на нее ни малейшего внимания, а она уже не смела больше при нем садиться.
Это был поручик, помощник квартального надзирателя, с горизонтально торчавшими в обе стороны рыжеватыми усами и с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего, впрочем, особенного, кроме некоторого нахальства, не выражавшими.
Он искоса и отчасти с негодованием посмотрел на Раскольникова: слишком уж на нем был скверен костюм, и, несмотря на все принижение, все еще не по костюму была осанка; Раскольников, по неосторожности, слишком прямо и долго посмотрел на него, так что тот даже обиделся.
- Тебе чего? - крикнул он, вероятно удивляясь, что такой оборванец и не думает стушевываться от его молниеносного взгляда.
- Потребовали... по повестке... - отвечал кое-как Раскольников.
- Это по делу о взыскании с них денег, с студента, - заторопился письмоводитель, отрываясь от бумаги.
- Вот-с! - и он перекинул Раскольникову тетрадь, указав в ней место, - прочтите!
"Денег?
Каких денег? - думал Раскольников, - но... стало быть, уж наверно не то!"
И он вздрогнул от радости.
Ему стало вдруг ужасно, невыразимо легко.
Все с плеч слетело.
- А в котором часу вам приходить написано, милостисдарь?- крикнул поручик, все более и более неизвестно чем оскорбляясь, - вам пишут в девять, а теперь уже двенадцатый час!
- Мне принесли всего четверть часа назад, - громко и через плечо отвечал Раскольников, тоже внезапно и неожиданно для себя рассердившийся и даже находя в этом некоторое удовольствие.
- И того довольно, что я больной в лихорадке пришел.
- Не извольте кричать!
- Я и не кричу, а весьма ровно говорю, а это вы на меня кричите; а я студент и кричать на себя не позволю.