Станет стыдно - и воротишься к человеку!
Так помни же, дом Починкова, третий этаж...
- Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.
- Кого?
Меня!
За одну фантазию нос отвинчу!
Дом Починкова, нумер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина...
- Не приду, Разумихин - Раскольников повернулся и пошел прочь.
- Об заклад, что придешь! - крикнул ему вдогонку Разумихин.
- Иначе ты... иначе знать тебя не хочу!
Постой, гей! Заметов там?
- Там.
- Видел?
- Видел.
- И говорил?
- Говорил.
- Об чем?
Ну, да черт с тобой, пожалуй, не сказывай.
Починкова, сорок семь, Бабушкина, помни!
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол.
Разумихин смотрел ему вслед, задумавшись.
Наконец, махнув рукой, вошел в дом, но остановился на средине лестницы.
"Черт возьми! - продолжал он, почти вслух, - говорит со смыслом, а как будто...
Ведь и я дурак!
Да разве помешанные не говорят со смыслом?
А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается!
- Он стукнул пальцем по лбу.
- Ну что, если... ну как его одного теперь пускать?
Пожалуй, утопится...
Эх, маху я дал!
Нельзя!"
И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл.
Он плюнул и скорыми шагами воротился в "Хрустальный дворец" допросить поскорее Заметова.
Раскольников прошел прямо на -ский мост, стал на средине, у перил, облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль.
Простившись с Разумихиным, он до того ослабел, что едва добрался сюда.
Ему захотелось где-нибудь сесть или лечь, на улице.
Склонившись над водою, машинально смотрел он на последний, розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием всматривался в эту воду.
Наконец в глазах его завертелись какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи - все это завертелось и заплясало кругом.
Вдруг он вздрогнул, может быть спасенный вновь от обморока одним диким и безобразным видением.
Он почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул - и увидел женщину, высокую, с платком на голове, с желтым, продолговатым, испитым лицом и с красноватыми впавшими глазами.
Она глядела на него прямо, но, очевидно, ничего не видела и никого не различала. Вдруг она облокотилась правою рукой о перила, подняла правую ногу и замахнула ее за решетку, затем левую, и бросилась в канаву.
Грязная вода раздалась, поглотила на мгновение жертву, но через минуту утопленница всплыла, и ее тихо понесло вниз по течению, головой и ногами в воде, спиной поверх, со сбившеюся и вспухшею над водой, как подушка, юбкой.
- Утопилась!
Утопилась! - кричали десятки голосов; люди сбегались, обе набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился народ, напирая и придавливая его сзади.
- Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! - послышался где-то недалеко плачевный женский крик.
- Батюшки, спасите! Отцы родные, вытащите!
- Лодку! Лодку! - кричали в толпе.
Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду.
Работы было немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее за одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена.
Ее положили на гранитные плиты схода.