Он прошел к окну и сел на подоконник.
Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе.
Они оклеивали стены новыми обоями, белыми, с лиловыми цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных.
Раскольникову это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел на эти новые обои враждебно, точно жаль было, что все так изменили.
Работники, очевидно, замешкались и теперь наскоро свертывали свою бумагу и собирались домой.
Появление Раскольникова почти не обратило на себя их внимания. Они о чем-то разговаривали.
Раскольников скрестил руки и стал вслушиваться.
- Приходит она, этта, ко мне поутру, - говорил старший младшему, - раным-ранешенько, вся разодетая.
"И что ты, говорю, передо мной лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?" -
"Я хочу, говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять".
Так вот оно как!
А уж как разодета: журнал, просто журнал!
- А что это, дядьшка, журнал? - спросил молодой.
Он, очевидно, поучался у "дядьшки".
- А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу.
Рисунок, значит.
Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
- И чего-чего в ефтом Питере нет! - с увлечением крикнул младший, - окромя отца-матери, все есть!
- Окромя ефтова, братец ты мой, все находится, - наставительно порешил старший.
Раскольников встал и пошел в другую комнату, где прежде стояли укладка и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели.
Обои были все те же; в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с образами.
Он поглядел и воротился на свое окошко.
Старший работник искоса приглядывался.
- Вам чего-с? - спросил он вдруг, обращаясь к нему.
Вместо ответа Раскольников встал, вышел в сени, взялся за колокольчик и дернул.
Тот же колокольчик, тот же жестяной звук!
Он дернул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал.
Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее становилось.
- Да что те надо?
Кто таков? - крикнул работник, выходя к нему.
Раскольников вошел опять в дверь.
- Квартиру хочу нанять, - сказал он, - осматриваю.
- Фатеру по ночам не нанимают; а к тому же вы должны с дворником прийти.
- Пол-то вымыли; красить будут? - продолжал Раскольников.
- Крови-то нет?
- Какой крови?
- А старуху-то вот убили с сестрой.
Тут целая лужа была.
- Да что ты за человек? - крикнул в беспокойстве работник.
- Я?
- Да.
- А тебе хочется знать?..
Пойдем в контору, там скажу.
Работники с недоумением посмотрели на него.
- Нам выходить пора-с, замешкали.
Идем, Алешка.
Запирать надо, - сказал старший работник.
- Ну, пойдем! - отвечал Раскольников равнодушно и вышел вперед, медленно спускаясь с лестницы.
- Эй, дворник! - крикнул он, выходя под ворота.
Несколько людей стояло при самом входе в дом с улицы, глазея на прохожих: оба дворника, баба, мещанин в халате и еще кто-то.