- Я послал за доктором, - твердил он Катерине Ивановне, - не беспокойтесь, я заплачу.
Нет ли воды?.. И дайте салфетку, полотенце, что-нибудь, поскорее; неизвестно еще, как он ранен...
Он ранен, а не убит, будьте уверены...
Что скажет доктор!
Катерина Ивановна бросилась к окну; там, на продавленном стуле, в углу, установлен был большой глиняный таз с водой, приготовленный для ночного мытья детского и мужниного белья.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и не по силам, когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
Она схватилась было за таз, чтобы нести его по требованию Раскольникова, но чуть не упала с ношей.
Но тот уже успел найти полотенце, намочил его водою и стал обмывать залитое кровью лицо Мармеладова.
Катерина Ивановна стояла тут же, с болью переводя дух и держась руками за грудь.
Ей самой нужна была помощь.
Раскольников начал понимать, что он, может быть, плохо сделал, уговорив перенести сюда раздавленного.
Городовой тоже стоял в недоумении.
- Поля! - крикнула Катерина Ивановна, - беги к Соне, скорее.
Если не застанешь дома, все равно, скажи, что отца лошади раздавили и чтоб она тотчас же шла сюда... как воротится.
Скорей, Поля!
На, закройся платком! - Сто есь духу беги! - крикнул вдруг мальчик со стула и, сказав это, погрузился опять в прежнее безмолвное прямое сиденье на стуле, выпуча глазки, пятками вперед и носками врозь.
Меж тем комната наполнилась так, что яблоку упасть было негде.
Полицейские ушли, кроме одного, который оставался на время и старался выгнать публику, набравшуюся с лестницы, опять обратно на лестницу.
Зато из внутренних комнат высыпали чуть не все жильцы госпожи Липпевехзель и сначала было теснились только в дверях, но потом гурьбой хлынули в самую комнату.
Катерина Ивановна пришла в исступление.
- Хоть бы умереть-то дали спокойно! - закричала она на всю толпу, - что за спектакль нашли!
С папиросами! Кхе-кхе-кхе! В шляпах войдите еще!..
И то в шляпе один...
Вон!
К мертвому телу хоть уважение имейте!
Кашель задушил ее, но острастка пригодилась.
Катерины Ивановны, очевидно, даже побаивались; жильцы, один за другим, протеснились обратно к двери с тем странным внутренним ощущением довольства, которое всегда замечается, даже в самых близких людях, при внезапном несчастии с их ближним, и от которого не избавлен ни один человек, без исключения, несмотря даже на самое искреннее чувство сожаления и участия.
За дверью послышались, впрочем, голоса про больницу и что здесь не след беспокоить напрасно.
- Умирать-то не след! - крикнула Катерина Ивановна и уже бросилась было растворить дверь, чтобы разразиться на них целым громом, но столкнулась в дверях с самою госпожой Липпевехзель, которая только что успела прослышать о несчастии и прибежала производить распорядок.
Это была чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка.
- Ах, бог мой! - всплеснула она руками, - ваш муж пьян лошадь изтопталь.
В больниц его!
Я хозяйка!
- Амалия Людвиговна! Прошу вас вспомнить о том, что вы говорите, - высокомерно начала было Катерина Ивановна (с хозяйкой она всегда говорила высокомерным тоном, чтобы та "помнила свое место", и даже теперь не могла отказать себе в этом удовольствии), - Амалия Людвиговна...
- Я вам сказал раз-на-прежде, что вы никогда не смель говориль мне Амаль Людвиговна; я Амаль-Иван!
- Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я не принадлежу к вашим подлым льстецам, как господин Лебезятников, который смеется теперь за дверью (за дверью действительно раздался смех и крик: "сцепились!"), то и буду всегда называть вас Амалией Людвиговной, хотя решительно не могу понять, почему вам это название не нравится.
Вы видите сами, что случилось с Семеном Захаровичем; он умирает.
Прошу вас сейчас запереть эту дверь и не впускать сюда никого.
Дайте хоть умереть спокойно!
Иначе, уверяю вас, завтра же поступок ваш будет известен самому генерал-губернатору.
Князь знал меня еще в девицах и очень хорошо помнит Семена Захаровича, которому много раз благодетельствовал.
Всем известно, что у Семена Захаровича было много друзей и покровителей, которых он сам оставил из благородной гордости, чувствуя несчастную свою слабость, но теперь (она указала на Раскольникова) нам помогает один великодушный молодой человек, имеющий средства и связи, и которого Семен Захарович знал еще в детстве, и будьте уверены, Амалия Людвиговна...
Все это произнесено было чрезвычайною скороговоркой, чем дольше, тем быстрей, но кашель разом перервал красноречие Катерины Ивановны.
В эту минуту умирающий очнулся и простонал, и она побежала к нему.
Больной открыл глаза и, еще не узнавая и не понимая, стал вглядываться в стоявшего над ним Раскольникова.
Он дышал тяжело, глубоко и редко; на окраинах губ выдавилась кровь; пот выступил на лбу.
Не узнав Раскольникова, он беспокойно начал обводить глазами.
Катерина Ивановна смотрела на него грустным, но строгим взглядом, а из глаз ее текли слезы.
- Боже мой!
У него вся грудь раздавлена!