Крови-то, крови! - проговорила она в отчаянии.
- Надо снять с него все верхнее платье!
Повернись немного, Семен Захарович, если можешь, - крикнула она ему.
Мармеладов узнал ее.
- Священника! - проговорил он хриплым голосом.
Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с отчаянием воскликнула:
- О треклятая жизнь!
- Священника! - проговорил опять умирающий после минутного молчания.
- Пошли-и-и! - крикнула на него Катерина Ивановна; он послушался окрика и замолчал.
Робким, тоскливым взглядом отыскивал он ее глазами; она опять воротилась к нему и стала у изголовья.
Он несколько успокоился, но ненадолго.
Скоро глаза его остановились на маленькой Лидочке (его любимице), дрожавшей в углу, как в припадке, и смотревшей на него своими удивленными, детски пристальными глазами.
- А... а... - указывал он на нее с беспокойством.
Ему что-то хотелось сказать.
- Чего еще? - крикнула Катерина Ивановна.
- Босенькая! Босенькая! - бормотал он, полоумным взглядом указывая на босые ножки девочки.
- Молчи-и-и! - раздражительно крикнула Катерина Ивановна, - сам знаешь, почему босенькая!
- Слава богу, доктор! - крикнул обрадованный Раскольников.
Вошел доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым видом; подошел к больному, взял пульс, внимательно ощупал голову и, с помощию Катерины Ивановны, отстегнул всю смоченную кровью рубашку и обнажил грудь больного.
Вся грудь была исковеркана, измята и истерзана; несколько ребер с правой стороны изломано.
С левой стороны, на самом сердце, было зловещее, большое, желтовато-черное пятно, жестокий удар копытом.
Доктор нахмурился.
Полицейский рассказал ему, что раздавленного захватило в колесо и тащило, вертя, шагов тридцать по мостовой.
- Удивительно, как он еще очнулся, - шепнул потихоньку доктор Раскольникову.
- Что вы скажете? - спросил тот.
- Сейчас умрет.
- Неужели никакой надежды?
- Ни малейшей!
При последнем издыхании...
К тому же голова очень опасно ранена...
Гм.
Пожалуй, можно кровь отворить... но... это будет бесполезно.
Через пять или десять минут умрет непременно.
- Так уж отворите лучше кровь!
- Пожалуй...
Впрочем, я вас предупреждаю, это будет совершенно бесполезно.
В это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок.
За ним ходил полицейский, еще с улицы.
Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с ним значительным взглядом.
Раскольников упросил доктора подождать хоть немножко.
Тот пожал плечами и остался.
Все отступили.
Исповедь длилась очень недолго.
Умирающий вряд ли хорошо понимал что-нибудь; произносить же мог только отрывистые, неясные звуки.
Катерина Ивановна взяла Лидочку, сняла со стула мальчика и, отойдя в угол к печке, стала на колени, а детей поставила на колени перед собой.
Девочка только дрожала; мальчик же, стоя на голых коленочках, размеренно подымал ручонку, крестился полным крестом и кланялся в землю, стукаясь лбом, что, по-видимому, доставляло ему особенное удовольствие.
Катерина Ивановна закусывала губы и сдерживала слезы; она тоже молилась, изредка оправляя рубашечку на ребенке и успев набросить на слишком обнаженные плечи девочки косынку, которую достала с комода, не вставая с колен и молясь.
Между тем двери из внутренних комнат стали опять отворяться любопытными.
В сенях же все плотнее и плотнее стеснялись зрители, жильцы со всей лестницы, не переступая, впрочем, за порог комнаты.
Один только огарок освещал всю сцену.