В эту минуту из сеней, сквозь толпу, быстро протеснилась Поленька, бегавшая за сестрой.
Она вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла с себя платок, отыскала глазами мать, подошла к ней и сказала:
"Идет! на улице встретила!"
Мать пригнула ее на колени и поставила подле себя.
Из толпы, неслышно и робко, протеснилась девушка, и странно было ее внезапное появление в этой комнате, среди нищеты, лохмотьев, смерти и отчаяния.
Она была тоже в лохмотьях; наряд ее был грошовый, но разукрашенный по-уличному, под вкус и правила, сложившиеся в своем особом мире, с ярко и позорно выдающеюся целью.
Соня остановилась в сенях у самого порога, но не переходила за порог и глядела как потерянная, не сознавая, казалось, ничего, забыв и о своем перекупленном из четвертых рук, шелковом, неприличном здесь, цветном платье с длиннейшим и смешным хвостом, и необъятном кринолине, загородившем всю дверь, и о светлых ботинках, и об омбрельке, ненужной ночью, но которую она взяла с собой, и о смешной соломенной круглой шляпке с ярким огненного цвета пером.
Из-под этой надетой мальчишески набекрень шляпки выглядывало худое, бледное и испуганное личико с раскрытым ртом и с неподвижными от ужаса глазами.
Соня была малого роста, лет восемнадцати, худенькая, но довольно хорошенькая блондинка, с замечательными голубыми глазами.
Она пристально смотрела на постель, на священника; она тоже задыхалась от скорой ходьбы.
Наконец шушуканье, некоторые слова в толпе, вероятно, до нее долетели.
Она потупилась, переступила шаг через порог и стала в комнате, но опять-таки в самых дверях.
Исповедь и причащение кончились.
Катерина Ивановна снова подошла к постели мужа.
Священник отступил и, уходя, обратился было сказать два слова в напутствие и утешение Катерине Ивановне.
- А куда я этих-то дену? - резко и раздражительно перебила она, указывая на малюток.
- Бог милостив; надейтесь на помощь всевышнего, - начал было священник.
- Э-эх!
Милостив, да не до нас!
- Это грех, грех, сударыня, - заметил священник, качая головой.
- А это не грех? - крикнула Катерина Ивановна, показывая на умирающего.
- Быть может, те, которые были невольною причиной, согласятся вознаградить вас, хоть бы в потере доходов...
- Не понимаете вы меня! - раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой.
- Да и за что вознаграждать-то?
Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез!
Каких доходов?
От него не доходы, а только мука была.
Ведь он, пьяница, все пропивал.
Нас обкрадывал да в кабак носил, ихнюю да мою жизнь в кабаке извел!
И слава богу, что помирает!
Убытку меньше!
- Простить бы надо в предсмертный час, а это грех, сударыня, таковые чувства большой грех!
Катерина Ивановна суетилась около больного, она подавала ему пить, обтирала пот и кровь с головы, оправляла подушки и разговаривала с священником, изредка успевая оборотиться к нему между делом.
Теперь же она вдруг набросилась на него почти в исступлении.
- Эх, батюшка!
Слова да слова одни!
Простить!
Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а я бы до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, - вот моя и ночь!..
Так чего уж тут про прощение говорить!
И то простила!
Глубокий, страшный кашель прервал ее слова.
Оно отхаркнулась в платок и сунула его напоказ священнику, с болью придерживая другою рукой грудь.
Платок был весь в крови...
Священник поник головой и не сказал ничего.
Мармеладов был в последней агонии; он не отводил своих глаз от лица Катерины Ивановны, склонившейся снова над ним.
Ему все хотелось что-то ей сказать; он было и начал, с усилием шевеля языком и неясно выговаривая слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения, тотчас же повелительно крикнула на него:
- Молчи-и-и!
Не надо!..
Знаю, что хочешь сказать!..
- И больной умолк; но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню...