"Поскорей беги, Поленька!"
- Любите вы сестрицу Соню?
- Я ее больше всех люблю! - с какою-то особенною твердостию проговорила Поленька, и улыбка ее стала вдруг серьезнее.
- А меня любить будете?
Вместо ответа он увидел приближающееся к нему личико девочки и пухленькие губки, наивно протянувшиеся поцеловать его.
Вдруг тоненькие, как спички, руки ее обхватили его крепко-крепко, голова склонилась к его плечу, и девочка тихо заплакала, прижимаясь лицом к нему все крепче и крепче.
- Папочку жалко! - проговорила она через минуту, поднимая свое заплаканное личико и вытирая руками слезы, - все такие теперь несчастия пошли, - прибавила она неожиданно, с тем особенно солидным видом, который усиленно принимают дети, когда захотят вдруг говорить как "большие".
- А папаша вас любил?
- Он Лидочку больше всех нас любил, - продолжала она очень серьезно и не улыбаясь, уже совершенно как говорят большие, - потому любил, что она маленькая, и оттого еще, что больная, и ей всегда гостинцу носил, а нас он читать учил, а меня грамматике и закону божию, - прибавила она с достоинством, - а мамочка ничего не говорила, а только мы знали, что она это любит, и папочка знал, а мамочка меня хочет по-французски учить, потому что мне уже пора получать образование.
- А молиться вы умеете?
- О, как же, умеем!
Давно уже; я, как уж большая, то молюсь сама про себя, а Коля с Лидочкой вместе с мамашей вслух; сперва
"Богородицу" прочитают, а потом еще одну молитву:
"Боже, прости и благослови сестрицу Соню", а потом еще:
"Боже, прости и благослови нашего другого папашу", потому что наш старший папаша уже умер, а этот ведь нам другой, а мы и об том тоже молимся.
- Полечка, меня зовут Родион; помолитесь когда-нибудь и обо мне: " и раба Родиона" - больше ничего.
- Всю мою будущую жизнь буду об вас молиться, - горячо проговорила девочка и вдруг опять засмеялась, бросилась к нему и крепко опять обняла его.
Раскольников сказал ей свое имя, дал адрес и обещался завтра же непременно зайти.
Девочка ушла в совершенном от него восторге.
Был час одиннадцатый, когда он вышел на улицу.
Через пять минут он стоял на мосту ровно на том самом месте, с которого давеча бросилась женщина.
"Довольно! - произнес он решительно и торжественно, - прочь миражи, прочь напускные страхи, прочь привидения!..
Есть жизнь! Разве я сейчас не жил?
Не умерла еще моя жизнь вместе с старою старухой!
Царство ей небесно и - довольно, матушка, пора на покой!
Царство рассудка и света теперь и... и воли, и силы... и посмотрим теперь!
Померяемся теперь! - прибавил он заносчиво, как бы обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее. - А ведь я уже соглашался жить на аршине пространства!
... Слаб я очень в эту минуту, но... кажется, вся болезнь прошла.
Я и знал, что пройдет, когда вышел давеча.
Кстати: дом Починкова, это два шага... пусть выиграет заклад!..
Пусть и он потешится, - ничего, пусть!..
Сила, сила нужна: без силы ничего не возьмешь; а силу надо добывать силой же, вот этого-то они и не знают", - прибавил он гордо и самоуверенно и пошел, едва переводя ноги, с моста.
Гордость и самоуверенность нарастали в нем каждую минуту; уже в следующую минуту это становился не тот человек, что был в предыдущую.
Что же, однако, случилось такого особенного, что так перевернуло его?
Да он и сам не знал; ему, как хватавшемуся за соломинку, вдруг показалось, что и ему "можно жить, что есть еще жизнь, что не умерла его жизнь вместе с старою старухой".
Может быть, он слишком поспешил заключением, но он об этом не думал.
"А раба-то Родиона попросил, однако, помянуть, - мелькнуло вдруг в его голове, - ну да это... на всякий случай!" - прибавил он, и сам тут же засмеялся над своею мальчишескою выходкой.
Он был в превосходнейшем расположении духа.
Он легко отыскал Разумихина; в доме Починкова нового жильца уже знали, и дворник тотчас указал ему дорогу.
Уже с половины лестницы можно было различить шум и оживленный говор большого собрания.
Дверь на лестницу была отворена настежь; слышались крики и споры.
Комната Разумихина была довольно большая, собрание же было человек в пятнадцать.
Раскольников остановился в прихожей. Тут, за перегородкой, две хозяйские служанки хлопотали около двух больших самоваров, около бутылок, тарелок и блюд с пирогом и закусками, принесенных с хозяйской кухни.
Раскольников послал за Разумихиным.
Тот прибежал в восторге.
С первого взгляда заметно было, что он необыкновенно много выпил, и хотя Разумихин почти никогда не мог напиться допьяна, но на этот раз что-то было заметно.
- Слушай, - поспешил Раскольников, - я пришел только сказать, что ты заклад выиграл и что действительно никто не знает, что с ним может случиться.
Войти же я не могу: я так слаб, что сейчас упаду.
И потому здравствуй и прощай!
А завтра ко мне приходи...