Кох обеими руками крестится:
"Если б я там, говорит, остался, он бы выскочил и меня убил топором".
Русский молебен хочет служить, хе-хе!..
- А убийцу никто и не видал?
- Да где ж тут увидеть? Дом - Ноев ковчег, - заметил письмоводитель, прислушивавшийся с своего места.
- Дело ясное, дело ясное! - горячо повторил Никодим Фомич.
- Нет, дело очень неясное, - скрепил Илья Петрович.
Раскольников поднял свою шляпу и пошел к дверям, но до дверей он не дошел...
Когда он очнулся, то увидал, что сидит на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек, с желтым стаканом, наполненным желтою водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально глядит на него; он встал со стула.
- Что это, вы больны? - довольно резко спросил Никодим Фомич.
- Они и как подписывались, так едва пером водили, - заметил письмоводитель, усаживаясь на свое место и принимаясь опять за бумаги.
- А давно вы больны? - крикнул Илья Петрович с своего места и тоже перебирая бумаги.
Он, конечно, тоже рассматривал больного, когда тот был в обмороке, но тотчас же отошел, когда тот очнулся.
- Со вчерашнего... - пробормотал в ответ Раскольников.
- А вчера со двора выходили?
- Выходил.
- Больной?
- Больной.
- В котором часу?
- В восьмом часу вечера.
- А куда, позвольте спросить?
- По улице.
- Коротко и ясно.
Раскольников отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и не опуская черных воспаленных глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.
- Он едва на ногах стоит, а ты... - заметил было Никодим Фомич.
- Ни-че-го! - как-то особенно проговорил Илья Петрович.
Никодим Фомич хотел было еще что-то присовокупить, но, взглянув на письмоводителя, который тоже очень пристально смотрел на него, замолчал.
Все вдруг замолчали.
Странно было.
- Ну-с, хорошо-с, - заключил Илья Петрович, - мы вас не задерживаем.
Раскольников вышел.
Он еще мог расслышать, как по выходе его начался оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича...
На улице он совсем очнулся.
"Обыск, обыск, сейчас обыск! - повторял он про себя, торопясь дойти; - разбойники! подозревают!"
Давешний страх опять охватил его всего, с ног до головы.
II
"А что, если уж и был обыск?
Что, если их как раз у себя и застану?"
Но вот его комната.
Ничего и никого; никто не заглядывал.
Даже Настасья не притрогивалась.
Но, господи! Как мог он оставить давеча все эти вещи в этой дыре?
Он бросился в угол, запустил руку под обои и стал вытаскивать вещи и нагружать ими карманы.
Всего оказалось восемь штук: две маленькие коробки с серьгами или с чем-то в этом роде - он хорошенько не посмотрел; потом четыре небольшие сафьянные футляра.
Одна цепочка была просто завернута в газетную бумагу. Еще что-то в газетной бумаге, кажется орден...
Он поклал все в разные карманы, в пальто и в оставшийся правый карман панталон, стараясь, чтоб было неприметнее.
Кошелек тоже взял заодно с вещами.
Затем вышел из комнаты, на этот раз даже оставив ее совсем настежь.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем.
Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало, надо было до времени схоронить концы.