Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение...
Куда же идти?
Это было уже давно решено:
"Бросить все в канаву, и концы в воду, и дело с концом".
Так порешил он еще ночью, в бреду, в те мгновения, когда, он помнил это, несколько раз порывался встать и идти: "поскорей, поскорей, и все выбросить".
Но выбросить оказалось очень трудно.
Он бродил по набережной Екатерининского канала уже с полчаса, а может и более, и несколько раз посматривал на сходы в канаву, где их встречал. Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть, заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в воду бросает.
А ну как футляры не утонут, а поплывут?
Да и конечно так.
Всякий увидит. И без того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им и дело только до него.
"Отчего бы так, или мне, может быть, кажется", - думал он.
Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву?
Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное - от здешних мест дальше.
И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать!
И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было!
Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это.
Решительно надо было спешить!
Он пошел к Неве по В-му проспекту; но дорогою ему пришла вдруг еще мысль:
"Зачем на Неву?
Зачем в воду? Не лучше ли уйти куда-нибудь очень далеко, опять хоть на Острова, и там где-нибудь, в одиноком месте, в лесу, под кустом, - зарыть все это и дерево, пожалуй, заметить?"
И хотя он чувствовал, что не в состоянии всего ясно и здраво обсудить в эту минуту, но мысль ему показалась безошибочною.
Но и на Острова ему не суждено было попасть, а случилось другое: выходя с В--го проспекта на площадь, он вдруг увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами.
Справа, тотчас же по входе в ворота, далеко во двор тянулась глухая небеленая стена соседнего четырехэтажного дома. Слева, параллельно глухой стене и тоже сейчас от ворот, шел деревянный забор, шагов на двадцать в глубь двора, и потом уже делал перелом влево.
Это было глухое отгороженное место, где лежали какие-то материалы.
Далее, в углублении двора, выглядывал из-за забора угол низкого, закопченного, каменного сарая, очевидно часть какойнибудь мастерской.
Тут, верно, было какое-то заведение, каретное или слесарное, или что-нибудь в этом роде; везде, почти от самых ворот, чернелось много угольной пыли.
"Вот бы куда подбросить и уйти!" - вздумалось ему вдруг.
Не замечая никого во дворе, он прошагнул в ворота и как раз увидал, сейчас же близ ворот, прилаженный у забора желоб (как и часто устраивается в таких домах, где много фабричных, артельных, извозчиков и проч.), а над желобом, тут же на заборе, надписана была мелом всегдашняя в таких случаях острота:
"Сдесь становитца воз прещено".
Стало быть, уж и тем хорошо, что никакого подозрения, что зашел и остановился.
"Тут все так разом и сбросить где-нибудь в кучку и уйти!"
Оглядевшись еще раз, он уже засунул и руку в карман, как вдруг у самой наружной стены, между воротами и желобом, где все расстояние было шириною в аршин, заметил он большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене.
За этою стеной была улица, тротуар, слышно было, как шныряли прохожие, которых здесь всегда немало; но за воротами его никто не мог увидать, разве зашел бы кто с улицы, что, впрочем, очень могло случиться, а потому надо было спешить.
Он нагнулся к камню, схватился за верхушку его крепко, обеими руками, собрал все свои силы и перевернул камень.
Под камнем образовалось небольшое углубление; тотчас же стал он бросать в него все из кармана.
Кошелек пришелся на самый верх, и все-таки в углублении оставалось еще место.
Затем он снова схватился за камень, одним оборотом перевернул его на прежнюю сторону, и он как раз пришелся в свое прежнее место, разве немного, чуть-чуть казался повыше.
Но он подгреб земли и придавил по краям ногою.
Ничего не было заметно.
Тогда он вышел и направился к площади.
Опять сильная, едва выносимая радость, как давеча в конторе, овладела им на мгновение.
"Схоронены концы!
И кому, кому в голову может прийти искать под этим камнем?
Он тут, может быть, с построения дома лежит и еще столько же пролежит.
А хоть бы и нашли: кто на меня подумает?
Все кончено!
Нет улик!" - и он засмеялся.
Да, он помнил потом, что он засмеялся нервным, мелким, неслышным, долгим смехом, и все смеялся, все время, как проходил через площадь.
Но когда он ступил на К-й бульвар, где третьего дня повстречался с тою девочкой, смех его вдруг прошел.
Другие мысли полезли ему в голову.