Тогда он завел мышь.
Индейцы заметно насторожились.
Лагерь располагался на застывшей, как камень, глиняной площадке, которая затоплялась при разливе реки.
Доктор Мессиигер поставил игрушку на землю и запустил: весело позванивая, мышь покатилась к индейцам.
На какой-то миг Тони испугался, что она перевернется или застрянет у какого-нибудь корня, но механизм работал отлично, и, к счастью, мышь не встретила на своем пути никаких помех.
Эффект превзошел все его ожидания.
Сначала у индейцев перехватило дыхание. Затем раздались сдавленные, полные ужаса вздохи, потом пронзительный женский визг — и вдруг индейцы пустились врассыпную; еле слышный топот босых коричневых подошв по опавшей листве; голые ноги неслышно, как нетопыри, продираются через подлесок, ветхие ситцевые платья клочьями повисают на колючих кустарниках.
Не успела мышь, звеня всеми своими колокольчиками, домчать до ближайшего индейца, как лагерь опустел.
— Фу ты черт, — сказал доктор Мессингер, — результат оправдал все ожидания.
— Во всяком случае, он их явно превзошел.
— Все в порядке.
Они вернутся.
Я индейцев знаю как свои пять пальцев.
Но к закату они не появились.
И весь день напролет Тони и доктор Мессингер, обмотавшись сетками от кабури, провалялись в гамаках, изнывая от жары.
Пустые каноэ лежали на глади реки; заводных мышей убрали в ящик.
Когда солнце зашло, доктор Мессингер сказал:
— Пожалуй, надо развести костер.
Они вернутся, как только стемнеет.
Они смели землю со старых углей, принесли сучьев, развели костер и зажгли фонарь.
— Не мешало бы поужинать, — сказал Тони.
Они вскипятили воду и сварили какао, открыли банку, лососины и прикончили оставшиеся с обеда- персики.
Потом закурили трубки и натянули на гамаки противомоскитные сетки, И все это почти без слов.
Немного погодя они решили лечь спать.
— К утру они все будут здесь, — сказал доктор Мессингер.
— Это нравный народец.
Вокруг раздавался свист и хрип лесных обитателей; и с каждым часом, пока ночь переходила в утро, одним голосам приходили на смену другие.
В Лондоне занимался рассвет, прозрачный и нежный, сизо-голубой и золотистый, предвестник хорошей погоды; фонари бледнели и гасли, по пустынным улицам струилась вода, и восходящее солнце расцвечивало извергающиеся из водоразборных кранов потоки; мужчины в комбинезонах крутили жерла шлангов, и струи взлетали фонтанами и ниспадали водопадами в сверкании солнечных лучей.
— Давай попросим открыть окно, — сказала Бренда.
— Здесь душно.
Официант отдернул занавески, распахнул окна.
— Смотри, совсем светло, — добавила она.
— Шестой час.
Не пора ли по домам?
— Да.
— Еще неделя — и конец приемам, — сказал Бивер.
— Да.
— Ну что ж, пошли.
— Ладно.
Ты не можешь заплатить?
У меня совсем нет денег.
Они зашли после гостей позавтракать в клуб к Дейзи.
Бивер заплатил за копченую селедку и чай.
— Восемь шиллингов, — сказал он.
— И Дейзи еще хочет, чтобы ее лавочка имела успех. Это с такими-то ценами.
— Да, и впрямь недешево… Значит, ты все-таки едешь в Америку?
— Приходится.
Мать уже взяла билеты.
— И все, что я тебе сегодня говорила, не играет никакой роли?
— Дорогая, не заводись.