Ну сколько можно.
Ты же знаешь, иначе нельзя.
К чему портить нашу последнюю неделю?
— Но ведь тебе было хорошо летом, правда?
— Разумеется… Ну так как, пошли?
— Пошли.
И можешь не трудиться меня провожать.
— Ты, правда, не обидишься?
Придется делать большой крюк, и потом уже поздно.
— Как знать, на что я обижусь.
— Бренда, дорогая, ради бога… Зачем ты заводишься. Это на тебя непохоже.
— А я никогда особенно не набивала себе цену.
Индейцы вернулись ночью, пока Тони и доктор Мессингер спали; маленький народец молча выполз из укрытий; женщины оставили платья в кустах, чтоб ни одна задетая ветка не выдала их;) обнаженные тела бесшумно пробирались через подлесок, луна зашла, и тлеющие угли костра и фонарь служили единственным освещением.
Они собрали плетеные корзины, свою долю фариньи, луки и стрелы, ружье и ножи; свернули гамаки в тугие тючки.
Они взяли только то, что принадлежало им.
И уползли, пересекая тени, назад во тьму.
Проснувшись, Тони и доктор Мессингер сразу поняли, что произошло.
— Положение серьезное, — сказал доктор Мессингер, — но не безнадежное.
IV
Четыре дня подряд Тони и доктор Мессингер гребли вниз по течению.
Они сидели на концах шаткого каноэ, изо всех сил стараясь сохранить равновесие; между ними лежали грудой жизненно необходимые запасы; остальные вместе с двумя каноэ были оставлены в лагере: они пошлют за ними, когда заручатся помощью пай-ваев.
Но даже этот необходимый минимум, выбранный доктором Мессингером, был слишком тяжел для каноэ, и оно дало низкую осадку; от любого неосторожного движения вода переплескивалась через планшир, грозя потопом; править было нелегко, и они продвигались крайне медленно, по большей части довольствуясь тем, что плывут по течению.
На пути они дважды натыкались на водопады, и тут им приходилось подтягивать лодку к берегу, разгружать и, придерживая ее руками, идти рядом по воде, то проваливаясь по пояс, то переползая через скалы.
Когда течение становилось спокойным, они ставили каноэ на прикол и переносили грузы сквозь заросли.
Дальше русло расширялось, и река утихомиривалась; на темной поверхности воды четко отражались стоящие по обоим берегам стволы деревьев, вырастающие из подлеска, которые где-то в вышине, в сотне, а то и больше футов над головой венчали цветущие кроны.
Кое-где река вдруг оказывалась сплошь усыпанной опавшими лепестками; они долго плыли среди них, лишь немногим быстрее течения; казалось, будто они отдыхают на цветущем лугу.
По ночам они растягивали брезент на сухих участках берега или вешали гамаки в лесу.
Лишь мухи кабури да изредка застывшие словно статуи аллигаторы нарушали мирное течение их дней.
Они внимательно оглядывали берега, но никаких признаков человеческого жилья не появлялось.
А потом Тони подхватил лихорадку.
Она напала на него совершенно неожиданно, на четвертый день.
Когда они остановились в полдень на привал, он прекрасно себя чувствовал и даже подстрелил маленького оленя, который пришел, на другой берег на водопой, а через час его так трясло, что весло пришлось отложить; голова у него горела, руки и ноги окоченели, к заходу солнца он начал бредить.
Доктор Мессингер смерил ему температуру, оказалось 104 по Фаренгейту.
Он дал Тони двадцать пять гранов хинина и развел костер совеем рядом с гамаком, так что к утру тот обуглился и закоптился.
Он велел Тони закутаться как следует в одеяло и не раскрываться, и ночью Тони то и дело просыпался, обливаясь потом; его мучила жажда, и он хлебал речную воду кружка за кружкой.
Ни вечером, ни на следующее утро он не мог есть.
Однако наутро температура опять упала.
Он чувствовал себя слабым и изможденным, но все же смог сесть в лодку и даже понемногу грести.
— Это ведь просто приступ, он пройдет? — сказал Тони.
— Завтра я совершенно поправлюсь, правда ведь?
— Надо надеяться, — сказал доктор Мессингер.
В полдень Тони выпил какао и съел чашку риса.
— Чувствую себя молодцом, — сказал он.
— Вот и прекрасно.
В эту ночь его снова трепала лихорадка.
Они разбили лагерь на песчаной отмели.
Доктор Мессингер грел камни и прикладывал их Тони к ногам и к пояснице.
Он почти всю ночь не спал; подбрасывал дрова в костер и снова и снова наполнял водой кружку Тони.
На рассвете Тони подремал с час и почувствовал себя лучше; он то и дело принимал хинин, отчего в ушах раздавался глухой звон, словно он припал ухом к раковине, в которой, как ему говорили в детстве, слышен шум прибоя.
— Надо ехать, — сказал доктор Мессингер.